Пятый телохранитель. Часть 2

Глава 24

Спала я урывками, проваливаясь в короткие мутные сны, в которых были его руки и губы, а просыпалась каждый раз с колотящимся сердцем и мокрой от пота шеей. Под утро забылась на час, может полтора, и очнулась от того, что солнце ударило в лицо через незадернутые шторы.

Я лежала и слушала. В гостиной было тихо. Потом из кухни донесся негромкий звук — шипение кофемашины и стук чашки о столешницу.

Он уже встал. Конечно. Он всегда вставал раньше, будто внутри него тикал механизм, не знающий ни усталости, ни бессонницы.

Я села на кровати и посмотрела на себя. Белье, голые ноги, измятая подушка, платье на полу — там, где я его бросила вчера. Вчера… Вчера были его руки на моих бедрах, губы на моей шее, и я еще помнила тихий хриплый стон мне в рот, от которого все внутри перевернулось.

Я встала, натянула шорты и майку, пригладила волосы руками — на нормальную прическу не было ни сил, ни желания — и открыла стеклянную дверь.

Артем стоял у кухонного стола. Кофемашина догревала вторую порцию. Он был в спортивных штанах и футболке, босиком, мокрые после душа волосы зачесаны назад, и… он не повернулся, когда я вышла, хотя наверняка слышал — потому что он слышал все.

Я подошла к столу и взяла свою чашку. Он взял свою. Мы стояли рядом, в полуметре друг от друга, пили кофе молча и смотрели мимо друг друга. Куда угодно, потому что посмотреть в глаза означало вернуться туда — к дверному косяку, к его рукам под моим платьем, — и ни один из нас не знал, что с этим делать.

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на стене и гудит кондиционер.

Я взяла чашку и пошла к панорамному окну. Город внизу просыпался, улицы наполнялись машинами, солнце лежало на крышах небоскребов плоскими золотыми пятнами. Обычное утро. Ничего не изменилось снаружи — и все изменилось внутри.

Артем подошел и встал рядом. Его плечо в сантиметре от моего, и эти несколько миллиметров воздуха между нами казались раскаленным проводом.

— Мы можем не обсуждать вчерашнее, — сказала я окну.

— Можем.

Его голос был ровным, как и всегда.

— Или можем обсудить, — продолжила я от злости на это спокойствие.

— Что ты хочешь обсудить?

Я повернулась к нему. Он смотрел на город, и его профиль на фоне утреннего света был четким и резким, но я видела напряжение в его челюсти, в том, как сжаты его губы.

— Что это не было ошибкой.

Он замер. Чашка в его руке остановилась на полпути ко рту.

Я стояла перед ним, босая, в мятой майке и шортах, с кругами под глазами от бессонной ночи, без косметики, без брони, и говорила ему то, что он боялся не услышать.

— Это не было вино. Не была атмосфера. Не был подводный ресторан. Я хочу, чтобы ты это знал.

Он опустил чашку на подоконник, и повернулся ко мне. Смотрел несколько секунд, будто искал в моем лице что-то — ложь, сомнение, сожаление — и не находил, потому что их не было.

Потом наклонился и поцеловал меня.

Коротко. Сухими теплыми губами, без рук, без всего того, что было вчера. Просто прижался губами к моим на две секунды и отстранился. Поцелуй как точка в конце предложения. Не вопрос, а ответ. Не начало, а подтверждение.

— Знаю, — ответил он.

Взял чашку с подоконника и отпил, глядя на город, будто ничего не произошло.

Я стояла рядом, и мое сердце колотилось так, что чашка в руке мелко дрожала, и кофе подрагивал, рисуя круги. Мне пришлось взять ее двумя руками, чтобы не расплескать.

Он знает. Он знал и вчера. Знал, когда остановился, когда убрал руки, когда сказал... Он знал, но хотел, чтобы сказала я.

И я сказала, а он поцеловал меня так, как ставят печать на документе. Готово. Решено. Без права отмены.

Мы стояли у окна и пили кофе. Я со всех сил пыталась разозлиться, но и это не получалось. Его плечо наконец коснулось моего, и я почувствовала тепло. Прислонилась к нему, и все вдруг стало так просто…