Пыль

Глава 1. Освобождён условно-досрочно

В понедельник, шестого июля, Анатолия Максимовича Горчекова выпустили в восемь сорок три.

Он знал время точно. Наручных часов у него не было уже третий год, но на стене проходной висел круглый пластмассовый циферблат с выцветшими цифрами, и Горчеков смотрел на него, пока дежурный в последний раз перелистывал документы. Секундная стрелка подрагивала, будто за что-то цеплялась, потом перескакивала дальше.

— Паспорт.

Горчеков взял паспорт.

— Справка об освобождении.

Он положил справку в прозрачную папку, которую ему выдали вместе с вещами.

— Предписание о явке. Подпись вот здесь и здесь.

На столе лежала дешёвая шариковая ручка с обгрызенным колпачком. Горчеков посмотрел на неё, потом на дежурного. Тот не поднял глаз.

— Своей можно?

— Можно, если есть.

Своей не было.

Горчеков расписался чужой ручкой. За три года его подпись стала короче. Раньше первая буква уходила вверх, потом линия резко падала и пересекала фамилию, как резолюция. Сейчас рука дрогнула на середине, и вместо привычного росчерка получилась скомканная петля.

Дежурный промокнул бумагу ладонью, хотя чернила и без того высохли.

— Денежные средства получили?

— Получил.

— Претензии к администрации учреждения имеются?

Вопрос был произнесён ровно, без насмешки. Горчеков поднял глаза. За стеклом в коридоре стоял младший сотрудник, положив ладонь на связку ключей. Возле стены ждал другой освобождающийся — худой парень с выбритым затылком и серым пакетом. Он смотрел в пол.

— Не имеются.

— Понятно. Следующий.

Горчеков не сразу двинулся. Ему казалось, должна прозвучать ещё какая-то фраза. Не поздравление, конечно. Хотя бы официальное: «Можете идти». Или «Вы свободны». Что-нибудь, отделяющее одно состояние от другого.

Дежурный уже раскрыл следующую папку.

— Горчеков, проход не задерживайте.

Он вышел во двор.

Солнце ударило в глаза так резко, что пришлось остановиться под козырьком. За колючей проволокой небо выглядело непривычно большим и пустым. Воздух дрожал над асфальтом. В тени у стены стояли две пластиковые урны, вокруг них ветер гонял сухие окурки и серую крошку.

На Горчекове были тёмные брюки, выданные со склада, светлая рубашка на размер больше и старые кожаные туфли. Туфли сохранились с момента этапирования. Их вернули в потрескавшемся пакете, вместе с ремнём, запонками без одной застёжки, бумажником и телефоном, который за три года превратился в тяжёлый бесполезный прямоугольник.

Он спустился со ступеней и остановился у ворот.

Дорога тянулась вправо к посёлку, влево — к трассе. За ней начиналось поле, выгоревшее до желтизны. На дальней стороне стоял мужчина в сером пальто.

Горчеков прищурился.

Пальто в такую жару выглядело нелепо. Мужчина был высокий, почти неподвижный, лицом к воротам. Расстояние мешало разглядеть черты, но Горчеков почувствовал, что тот смотрит именно на него.

Он отвернулся к дороге.

Машины не было.

Это пока ничего не значило. Постановление вступило в силу в пятницу, освобождение назначили на понедельник. Веденин мог неправильно рассчитать время. Могли задержаться на трассе. В подобных вещах всегда была мелкая организационная грязь, которую прежде Горчеков не замечал, потому что её вычищали до его появления.

Он поставил пакет на землю и вынул телефон.

Заряда оставалось двадцать три процента. Старая сим-карта не работала. Новую ему передал адвокат вместе с короткой запиской и номером, сохранённым под буквой «И».

Горчеков нажал вызов.

Гудки шли долго.

На четвёртом кто-то ответил, но несколько секунд молчал.

— Илья Романович.

В трубке послышалось движение, словно человек прикрыл микрофон ладонью.

— Да, Анатолий Максимович.

Голос Веденина почти не изменился. Чуть суше, чуть осторожнее. Раньше он отвечал сразу и всегда называл имя-отчество первым, ещё до того, как Горчеков успевал заговорить.

— Я вышел.

— Я понял.

— Машина где?

Пауза длилась ровно столько, чтобы стать ответом.

— Анатолий Максимович, у нас не было договорённости о машине.

Горчеков посмотрел на пустую дорогу.

— Не было договорённости?

— Я передал через адвоката адрес проживания и сведения по трудоустройству. Всё, что требовалось для ходатайства.

— Илья, я стою у колонии.

— Да.

— В шести километрах от трассы.

— Там должен ходить автобус.