Пыль на ветру

1.2

Кирилл убрал руку в карман брюк. 
- Понятно... 
- Света, - прорычал отец у меня над ухом. - Хватит. Довольно. Вон иди на свой чердак! 
- А на свадьбу как же? - нахально поинтересовалась я. - Не пустишь? Запрешь? 
- Что мать бы о твоем поведении сказала?
Ударил по-больному. Я скривилась. 
- А о твоем, папуль?
Только отец не рассердился, а улыбнулся - грустно и понимающе:
- Ты и сама знаешь. 
Наверное, знаю. 
Ничего не ответив, я сжала зубы и прошла мимо, на свой чердак. 
Если бы мама сейчас ещё существовала где-то в раю, на неком мифическом облачке, и смотрела на нас сверху вниз, болтая ногами, она бы порадовалась за отца. За то, что он вдруг захотел счастья и даже вроде его нашел. 
Вроде, потому что счастье оказалось гнилым. Все равно, что спелое, красное яблоко, сердцевина которого сожрана жирным, склизким червяком. С первого укуса и не разберешь. 
Марину отец встретил пару месяцев назад, на кладбище. Уже ужасно, да? 
А папа так не считал. Он тогда ездил к матери, на какую-то очередную их дату, как всегда загрустил, расстроился. И, как он сам сказал, попросил у мамы помочь ему найти выход. Из этой его затяжной тоски, в которой он никого и ничего не видел. Меня, в том числе. И, о чудо! Когда он вышел на дорожку, вытирая скупую мужскую слезу, ему навстречу шагнула женщина, моложе его почти на двадцать лет, и с тоской спросила:
- Вы не могли бы мне помочь? Я никак не могу найти выход. 
К забору надо было идти, дура. 
И отец увидел в этом знак. У Марины тоже в жизни была какая-то трагическая потеря, но слезливые факты её судьбы меня не интересовали. А вот то, что через месяц после знакомства папа сделал ей предложение, а ещё через месяц назначил дату свадьбы - эти моменты привлекали внимание. 
И не одной меня. 
Близких друзей отец за годы своей тоски подрастерял, но те, что остались, в основном, пребывали в недоумении. Кроме, к моему огорчению, папиного лучшего друга, дяди Сергея. Этот в Марине души не чаял. Твердил без умолку, что вот папе, наконец, повезло. И всë-то теперь у него сложится. 
Как-то он и его жена пригласили нас втроем в гости. Я, естественно, не собиралась лицемерить, и говорила с Мариной и о Марине в привычной для меня манере. И дядя Сергей, мой крестный, при всех сказал, чтобы я закрыла рот, а когда я встала из-за стола, предупредил:
- Подумай, прежде чем уйти. 
Что тут думать? Богатые мужчины пятидесяти лет как никто падки на молодых, цветущих женщин без гроша за душой. Этакие спаситель и жертва. Дядя Сергей, видимо, тоже проникся игрой. 
- Вы свой выбор сделали, - бросила я и ушла. 
Больше дядя Сергей меня к себе не звал. Его сыновья, мои друзья детства, звонили от случая к случаю, но мне с ними общаться не хотелось. 
В чудеса они верят, ну дела...

Я забралась к себе, в свою просторную и уютную пещеру с огромной, не застеленной кроватью, окном в небо и маленьким балкончиком сбоку. Балкончик был заперт - на нем гнила моя гитара. Может быть, осы сделали в ней гнездо. А, может, и пауки.
Я подошла к балкону, выглянула через стекло, во двор - на аллею выруливала розовая машина с рекламой во весь бок. Значит, Марина с утра пораньше вызвала кудесников из свадебного салона. Наверное, привезли новое платье. Повезло ей. 
Садовник, дед Максим, ставил вдоль аллеи белые розы в вазах под мрамор, грубыми черными пальцами поглаживая нежные белые лепестки. Самые красивые цветы вырастают у самых простых, у самых заботливых людей. И даже если роза колет их пальцы, они не сломают этот цветок. 
Я задернула занавеску. В люк постучали. 
- Светлана, нам надо поговорить. 
Отец был ещё вполне резвым, чтобы забраться на мой чердак, не рискуя свернуть шею, но появлялся тут крайне редко. Всегда с претензиями.
Я подняла люк, отошла к окну, встала боком, чтобы иметь возможность отвести взгляд, если вдруг захочется, и сделать вид, что наблюдаю за садовником. 
- Света, ну что ты устроила? Всë уже решено, я тысячу раз тебе говорил. Ничего ты своими капризами не изменишь. Хватит. 
Я посмотрела на отца - почти вся голова седая, а повелся, как пацан. 
- Она с тобой только из-за денег, - в тысячу первый раз повторила я. 
- Нет.
- Ты себя обманываешь. 
- Я настолько отвратительный человек, что меня можно любить только за деньги?
- Это она такой человек. Сколько уже с тебя вытрясла? "Ой, а это колечко можно? Ой, а зачем в Анапу? Давай в Грецию! Или, вот, на Карибы!"
- Она ни о чем таком меня не просила. 
- Ага, и куда вы едете в медовый месяц? - насмешливо поинтересовалась я. 
Отец замялся и от ответа ушел в чисто родительской манере. 
- Я не обязан перед тобой отчитываться. 
- А я не обязана одобрять твой выбор. 
- Ты обязана вести себя достойно! 
- Когда тебя в открытую дурят? Подскажи тогда, пап, как достойно ненавидеть? Мне отравить её мышьяком? 
- Да что ты несёшь?! 
- Что хочу. 
- Так нельзя! Ты меня позоришь этими тупыми выходками! 
- Ты сам себя позоришь, когда покупаешься на её лицемерие. 
- Ты ревнуешь, вот и весь ответ, - сдержав гнев, бросил отец. 
- Ну да, - я отвела взгляд и посмотрела на аллею. Приехал стилист. На кабриолете, между прочим.
- Света, - отец ломал трагедию так явно, что меня бесил даже тон его голоса. - Если ты не возьмешься за ум, не выбросишь из головы свои детские выдумки... Я... Я не собираюсь терпеть эти склоки, этот бардак. Ты переходишь границы... Хватит! 
- Посадишь меня под замок? 
- Ты будешь жить одна. В городской квартире.
Я медленно повернула голову в его сторону. 
- Ты меня выселишь? Из родного дома? 
- Ты позоришь это  дом своим поведением. Я не знаю, чего от тебя ожидать. Так будет лучше. Ты успокоишься, подумаешь... 
- Кому лучше?! Твоей ублюдочной бабе?! 
- Не сметь! Не смей оскорблять её! - отец заорал так, что лицо покраснело, а эхо его воплей полетело по коридору на нижний этаж - на радость Марине. - Я все замки сменю, охрану выставлю, ясно тебе? Ты в этот дом войну несешь, не она! А нам этого не надо! Мне этого не надо! 
Я не сводила с отца глаз. Он пыхтел и дул ноздри, как разъяренный бык. 
- Я тебя поняла, - ответила спокойно и тихо, хотя тоже мечталось орать. - Твой дом - твои правила. 
Он кивнул, шумно выдохнул. 
- Но если ты вышвырнишь меня из этого дома, - я усмехнулась. - Я, конечно, спорить не стану. Уйду. И дом подожгу. Слышишь? Подожгу, к чертям собачьим, дом, где умрела моя мать, чтобы ничего не досталось твоей меркантильной шлюхе! 
Он ударил. Несильно, но звонко. Больно. Голова дернулась в сторону, щëку обожгло. Я только что смотрела на него, а теперь видела только стену. Медленно развернулась. Отец побледнел. Сам не ожидал, но извиняться не кинулся. Я прикоснулась холодными пальцами к горящей щеке. 
- А, помнишь, в детстве ты ругал маму, когда она иногда шлепала меня по попе? Что ты там говорил?
Отец сглотнул и ответил тихо:
- Из ангела чертëнка не вытряхнешь. Света... 
- Я все прекрасно поняла, пап. Уходи, пожалуйста, мне надо одеться. И замазать синяк. Не попрусь же я на твою свадьбу с разбитым лицом. 
- Света, мне очень жаль... 
- А мне - нет.
Я отвернулась, подошла к шкафу. Отец помялся, совершенно растерянный, но загремел вниз по лестнице, когда я стала стягивать футболку. 
Мгновение стояла у шкафа, прислушиваясь к шагам отца, потом подняла голову, зло посмотрела на свое отражение в зеркале. Одна щека - белая, как полотно, вторая - пунцовая, как от ожога. 
Когда из чертëнка успел вырасти дьявол?