Пыль Веков и Радуга Опала

Глава 1. Глаза их полны заката, сердца их полны рассвета.

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И. Бродский.

Турция. Стамбул. 2021 год.

Каждый новый шаг вязнул в кромешной тишине и пустоте, ощущение, что пол превратился в болотную жижу, которая намертво присасывается к подошвам. Коридор без конца удлинялся, дразня её единственным правилом: чем отчаяннее несёшься вперёд, тем дальше убегает выход. Тут же пришло осознание — это сон, ведь во сне именно так и бывает: надрываешься из последних сил, а остаёшься на месте. Но здравый вывод моментально потонул в ледяном потоке ужаса, мёртвой петлёй обхватившем шею.

Потолок нависал бетонной массой — такие архитектурные излишества способен породить только кошмар. Мысль испарилась, снесённая свежей волной паники: сзади грохотали шаги. Тяжёлые, размеренные, каждый удар скручивал внутренности в тугой ком. Плечи сами вжимались в корпус — дурацкий инстинкт, будто можно сделаться незаметной, спрессоваться до размеров пылинки и пропустить преследователя мимо.

Коридор изгибался, глумясь над всякой геометрией — ну а во сне законы физики не действуют, верно? Способность изумляться Эстер уже отключила. Остались только холодный, прилипчивый страх и пульсирующий в висках ритм: «Быстрее, быстрее!».

Мгновение, когда чернильная мгла спереди отвердела в преграду, она пропустила. Просто перед ней материализовалась стена — идеально чёрная, без единой трещинки и дверного намёка. Эстер саданула по ней ладонями, зашарила в слепой надежде отыскать любой выступ, любую щель, малейший признак прохода. Пусто. Глухой тупик.

Шаги за спиной накатывали всё ближе, и теперь она разбирала не только их, но и дыхание — сиплое, натужное, как у замученного зверя.

Рывком она обернулась и приклеилась лопатками к ледяной глади. Воздух застрял в горле колючим комом. В паре шагов стояло нечто — оживший, дышащий сгусток тьмы, а не человек. Выброшенная вперёд конечность заканчивалась загнутыми когтями. Внезапно засветился камень на груди — разлил по телу тепло и засветился тусклым светом, достаточным, чтобы выхватить главное: под капюшоном не было лица, только бездонный провал.

— Верни, — голос возник не извне, а прямо в сознании, окутывая мысли ледяной паутиной, сковывая их. — Верни то, что взяла.

Она вжалась в стену, силясь просочиться сквозь неё, исчезнуть, стать невидимкой. Пальцы конвульсивно стиснули камень — он разгорался, обжигая ладонь, и пульсировал в такт сердцу. Сейчас реальными оставались только три точки: жар в кулаке, безумный ритм в рёбрах и молчаливый взгляд из пустоты.

— Не отдам, — вырвалось сиплым шёпотом.

Голос сломался почти по-детски, но в нём застыла несгибаемая решимость. Откуда она взялась? Может, из обречённости, а может — из врождённого упрямства; бабушка называла это «фамильной жилкой», дед — «бараньим упорством». Сейчас плевать. Она не отдаст. Ни за что.

Когти чиркнули по руке — вспухли три алые линии. Сначала ничего, только потом взорвалось жжение. Эстер попыталась крикнуть, но тьма хлынула в рот, в нос, в лёгкие, и мир сжался в чёрную точку, растворившись в немой пустоте.

Эстер дёрнулась и села в кровати, судорожно вдыхая воздух. Простыня насквозь пропиталась потом, волосы облепили лицо, а сердце колотилось где-то у самого горла, перекрывая дыхание и мысли. Зажмурилась, пытаясь воскресить бабушкин совет: вдох на четыре, пауза, выдох на четыре. Раз. Два. Три. Четыре. Не помогало. Только когда она принялась бормотать счёт вслух, спотыкаясь и глотая окончания, пульс начал сбавлять обороты и впустил один глубокий глоток воздуха.

Комната тонула в сером предрассветном сумраке. Ночник у тумбочки подмигивал, вырезая на стенах диковатые тени. Эстер скользнула по ним взглядом и тут же отвернулась. С неё на сегодня теней хватит.

Рука горела. Она поднесла её к лицу и замерла. От локтя до запястья по коже тянулись три длинные царапины — неглубокие, но с капельками крови по краям, слегка воспалённые.

— Чёрт… — выдохнула она.

Сама себя расцарапала во сне? Но чем? Ногти она укоротила три дня назад, и столь ровных, отчётливых полос ими не прочертить. Мысли ворочались тяжело, голова была чугунной, однако одно она осознавала чётко: срочно в ванную. Смыть кровь, заклеить раны, а разборки отложить на потом — сейчас любые попытки анализировать только подстегнут панику.

Свесив ноги с кровати, она встала и тут же чуть не рухнула — пол ушёл из-под ступней, точно палуба в девятибалльный шторм. Эстер вцепилась в край матраса, переждала накатившую тошноту, зажмурилась и мысленно досчитала до десяти. Затем, нарочно не глядя по сторонам — только не на тени, только не в угол у окна, где мрак сбивался в плотный ком, — она заставила себя двинуться в ванную.

Горячие струи душа хлестали по спине, водяная пыль затянула глаза — и это её почти устраивало. Рук не рассмотреть, царапин не видать. Можно на минуту представить, будто всё обошлось. Обычный ночной кошмар. Неудачно повернулась во сне. Ерунда. Надо просто сварить кофе, и отпустит.

Выбравшись из-под воды, она плотно закуталась в халат, протёрла ладонью запотевшее стекло, мельком поймала в зеркале собственное отражение — светлое лицо, огромные зелёные радужки — и сразу отвернулась. Толкнула дверь, шагнула обратно в комнату и окаменела.