Пылающий вереск в сердце. Шотландская сага

Глава 2. Новенькая

Утро выдалось несколько суматошным и сумбурным. Девочек, как обычно по воскресеньям, подняли в половине седьмого, и впервые за долгое время вышло так, что воспитательницам не пришлось никого расталкивать дополнительно, все интернатки, как одна, соскочили со своих постелей, едва раздались мелодичные переливы колокольчиков в руках мисс Бартлет и мисс Малет. Собирались споро, но рассеянно, особенно у младшего отделения голова этим утром была забита чем-то определенно посторонним и мало имеющим отношение к умыванию и одеванию. Да и старшие не отставали – в итоге одна из девушек уже перед самым выходом в холл обнаружила, что перепутала правый с левым сандалии, а другая и вовсе едва не выбежала из спальни в одной сорочке и шали, накинутой на худенькие плечи.

Без десяти минут семь, однако, всех воспитанниц все же удалось собрать перед дверями спален и, чинно выстроив по парам, вывести в большой холл, провести через просторный светлый коридор первого этажа и сопроводить в маленькую часовенку, находившуюся прямо тут же, в пристрое, к которому вел внутренний переход. Юноши, живущие в другом, отделенном, крыле и встречающиеся с девушками только на церковных службах да по праздникам, уже были здесь. Они с серьезными лицами выстроились вдоль стен, оставив для девушек скамейки в середине маленького тесного зала. Воспитанницы, перешептывающиеся и хихикающие всю дорогу от спален, подойдя к дверям часовенки, разом притихли, и невольно на их личиках появилось робкое и вдохновенное выражение. Медленно и осанисто прошли они через массивные дубовые двери и расселись на деревянных скамьях. Певчие прошли на клиросы, местный иерей, помимо службы в часовенке читающий воспитанницам Слово Божье, поднялся на кафедру, и служба началась. Многие из этих прекрасных, склонившихся в молитвах головок, каждый раз по дороге к часовне занимали мысли о юношах, которых можно будет увидеть там, но у церковного порога все думы о земном тут же сами собой покидали их, уступая место духовному, затоплявшему и переполнявшему их подобно реке, прорвавшейся сквозь плотину. Вот и сейчас все до одной воспитанницы, да и воспитанники тоже, с просветленными лицами слушали, как отец Элия читает Священное Писание. Затем наступило время литургии. Девушки, от самых младших до самых старших, старательно отобранные учителем пения и танцев как самые способные и расставленные по голосам, начали петь. И так проникновенно, так искренне и чисто лились их голоса, что и отец Элия, и воспитательницы невольно заслушались, глядя на своих дорогих девочек. А леди Пенроуз, сидевшая в отдельной ложе, едва не прослезилась от умиления.

- Вот они, птенчики мои, - шептала она, промокая глаза кружевным платком, - вот они, милушки мои! Ах, до чего замечательно поют!

Пели «Святый Боже…», и Символ веры, и «Единородный Сыне…», и глубоко входили красивые, звонкие голоса в сердца всех собравшихся. Потом исполнили «Господи помилуй» и «Gloria», и отец Элия приступил к проповеди.

После молитвы все выходили просветленные и притихшие, но недолго продлилось это спокойствие среди воспитанниц. Когда юноши отправились на веранду выполнять утренние физические упражнения, а девушек повели в столовую на завтрак, краткое затишье сменилось настоящим ураганом. Все будто очнулись и вспомнили снова о предстоящем грандиозном событии, и за столами только и разговоров было, что о вечернем бале. Как раз принялись гадать, когда же начнут подъезжать гости, и кто, собственно, пожалует, как неожиданно дверь в столовую открылась, и мисс Бартлет, воспитательница младшего отделения, ввела за плечо невысокую худенькую девочку лет двенадцати с темно-каштановыми волосами, коротко остриженными, как у всех новеньких. Она держалась неестественно прямо, грубые измозоленные руки были сжаты в кулачки, подбородок горделиво приподнят, курносый веснушчатый носик вздернут, плечи расправлены, а во всем облике ее читался вызов. У нее были примечательные глаза – голубые, яркие, живые, под темными стрелочками бровей, они резко выделялись на бледном заостренном личике. Жестко, едва ли не яростно смотрели они на всех собравшихся. Но больше всего привлекали внимание свежие синяки и ссадины на этом подбородке, на этом носике и под этими глазами. Такие девочки обычно прибывали в интернат из дурных семей, забитые и запуганные, и случалось подобное нечасто.

О бале мгновенно позабыли. Новенькая! Новенькая в интернате! Да еще такая странная! Ее уже успели обрядить в казенное серое платье с холщовым передником, но впечатление складывалось такое, будто на дикого коня накинули уздечку, а усмирить и объездить еще не смогли.

Мисс Бартлет подвела новенькую к свободному месту за столом младшеотделенок и велела дежурной принести еще одну тарелку с кашей. Та исполнила не сразу, поглазев немного на странную новоприбывшую. Обычно девочки поступают в интернат затравленными щенятами, эта же больше напоминала загнанного в угол смелого волчонка, вознамерившегося драться до последнего. Вот только с кем драться? Видать, привыкла к жестокости дома, бедняжка.

Новенькая есть не стала, даже не прикоснулась к каше и хлебу. Она ловила на себе взгляды сотни пар глаз, разглядывающих жадно или робко, но с возрастающим интересом. Молчание надолго повисло в столовой. И только когда новенькая, отодвинув полную тарелку и не глядя ни на кого, встала из-за стола, просторное помещение будто взорвалось шумом. Отодвигались стулья, девочки и девушки проворно вскакивали со своих мест и окружали новоприбывшую. Раздался гул сотни голосов – кто перекидывался между собой замечаниями по поводу внешности или поведения странной девочки, кто уже спрашивал ее кто она, откуда, как попала сюда и почему так странно себя ведет.