Пылающий вереск в сердце. Шотландская сага

Глава 3. Улицы

Празднично убранная зала сияла множеством огней. Уже слышалась музыка и веселый говор гостей, собравшихся внутри. Даже за порогом витали ароматы цветочных эфирных масел дам и одеколонов джентльменов, усиливая предвкушение чего-то роскошного и сладостного, как воздушное пирожное с клубникой.

Интернатки выстроились парами перед широкими распахнутыми дверями и, восторженно затаив дыхание, вошли вслед за своими воспитательницами под высокие светлые потолки с множеством горящих ламп, чьи отражения скользили по натертому полу, словно в танце.

Бальная зала разительно отличалась от всех прочих серых и неказистых помещений интерната. Возможно, именно поэтому все праздники ощущались воспитанниками особенно ярко, дух торжества и радости переполнял их с первых же мгновений. А еще и музыка! Ах, какая чудесная музыка разливается по зале, выплывая из-под пальцев учителя пения и танцев, сидящего за роялем! Рояль этот три десятка лет тому назад стал особым подарком по случаю подавления первого якобитского мятежа. Преподнес его попечитель интерната – лорд Арчибальд Кэмпбелл, который после того успел сделаться герцогом нижнешотландских земель, наследовав брату. Поскольку герцог Аргайл уже долгое время жил в одиночестве в поместье недалеко от Инверари, он порой посещал интернат на праздники, особенно до того, как получил титул. В последние годы, правда, появлялся крайне редко, вероятно, имея множество куда более важных политических дел.

В интернате политика мало кого интересовала. Так что для воспитанников победы англичан над мятежниками значили лишь одно – снова будет праздник в ярко освещенной зале, снова будут музыка, танцы, веселый смех и подарки от попечителей.

Воодушевленные, юноши и девушки разлетались веселыми стайками по зале, кто-то уже принялся танцевать, подбадриваемый примерами гостей. Младшие кучками устроились в уголках и принялись за игры. Уже скоро они радостными ватагами с визгами стали носиться друг за дружкой.

Всем было весело и хорошо. Никто и не вспомнил об оставшейся в спальне новенькой, которой запрещено было появиться на празднике. Даже маленькая Альба позабыла о ней, едва они с подружками принялись за чехарду. Хотя до того, как спуститься сюда, она подходила к Алисе, но та сидела у окна с отрешенным видом и, казалось, не слышала никого.

Сейчас же, оставшись в одиночестве, Алиса оживилась. Она подкралась к двери и выглянула в коридор. Второй этаж словно вымер, только снизу доносились отголоски музыки. На цыпочках добравшись до угла, она замерла и несколько минут стояла неподвижно, прислушиваясь. Ничего не изменилось, и Алиса двинулась дальше. Ее путь лежал к окошку в холле первого этажа, которое выходило в сад с задней стороны здания. Пробираться определенно стоило именно туда, поскольку весь передний фасад отлично просматривался из сторожки привратника, который открыл ночью калитку для Алисы и сопроводителей. Алиса решила, что едва ли привратник покинул свой пост и тоже празднует вместе со всеми.

До окна удалось добраться без помех. Некоторые сложности вызвало открыть тугую задвижку, но в конце концов усердные детские ручки справились и с этим. Алиса проворно забралась на подоконник, изо всех сил вглядываясь в темный сад, а затем, так ничего толком и не разглядев, спрыгнула на взрыхленную землю клумбы. Хотела закрыть окно, но не дотянулась, оставила так.

Со всеми предосторожностями худенькая темная фигурка кралась между голыми стволами дубов и рябин, перебегая и прячась в их тени, старательно избегая освещенных квадратных участков под окнами. Ранние туманные апрельские сумерки способствовали ей, а звуки музыки и смеха заглушали шаги. Лишь один раз она надолго замерла и даже уже было собралась карабкаться на ближайший дуб: с ее места у боковой стены хорошо было видно, как мистер Гент вышел из своей сторожки у ворот, постоял немного на пороге, озираясь, затем взял фонарь и отправился обходить сад. К счастью, он пошел в другую сторону и вскоре скрылся из глаз за неприветливым корпусом интерната.

Алиса продолжила свой путь к решетчатой ограде. Для девочки, с детства скачущей по горам вслед за козами и легко взбирающейся на деревья во время игр со сверстниками, перелезть через нее не составило никакого труда. Гораздо сложнее оказалось сориентироваться – в мрачных сумерках северные горы вдалеке были практически не видны.

За оградой интерната обнаружился залитый помоями плохо освещенный переулок, выводящий на задворки какого-то крупного каменного строения из точно такого же серого камня. Вдоль его фасада Алиса и проскользнула к перекрестку, а оттуда вышла на мощеную просторную улицу, уводящую между рядами домов на северо-восток. Фонари и здесь горели довольно редко, но все же позволяли увидеть очертания зданий и встречных прохожих, чего не скажешь о многочисленных выбоинах в брусчатке, на которых нога то и дело подворачивалась или запиналась.

Вечер сгущался и уже набросил на город сонную пелену. Во многих окнах горел свет – жители с большей охотой проводили промозглые вечера дома, перед теплым очагом. Сейчас большинство из них, наверное, наслаждалось горячим ужином. Алиса скользнула по окнам равнодушным взглядом. Она озябла, но голода пока не чувствовала, хотя за обедом ела мало, а вечерний чай и вовсе пропустила. За последние годы голод стал привычным, еды в бедной семье с Приграничья всегда не хватало, а с началом войны пришлось совсем туго. Алиса помнила, как брат с отцом собирали провиант для повстанцев. Целый вечер и половину ночи они подсчитывали и спорили, сколько овец можно отдать, чтобы при этом самим пережить грядущую зиму. Брат горячился – он готов был отдать последний ломоть, а отец урезонивал его и хладнокровно подсчитывал, сколько кусков хлеба нужно на троих в день, чтобы продержаться. В итоге брат забрал почти все, но зато и сам ушел вместе с военным обозом, избавляя семью от лишнего рта. А все же не рассчитали: к исходу зимы стало так худо, что пришлось заколоть последнюю овцу и заморозить мясо в леднике под домом, чтобы хватило надолго.