Пышечная "Сладкий грех", или Развод счастью не помеха!

Глава 1. В которой меня официально объявляют обузой, а моё прошлое превращается в пыль вместе с бракоразводными документами

Если бы мне пять лет назад сказали, что свой двадцать пятый день рождения я буду встречать не с семьёй за огромным пирогом, а в здании суда по семейным делам, пока мой муж старательно пытается доказать всему миру, что я – непотребное ничего не стоящее существо, я бы, наверное, расхохоталась. А потом доела бы очередной пирог. Но сейчас смеяться не хотелось. Хотелось, чтобы этот кошмар поскорее закончился, а ещё – незаметно стянуть со скульптурной фигуры амура, украшавшей спинку моего стула, хотя бы один мраморный листок фиговый, чтобы прикрыть им своё дрожащее под просторным платьем пузцо. Оно предательски подрагивало в такт учащённому сердцебиению, словно отдельное испуганное существо.

Зал заседаний пах стариной, влажным деревом и дорогими духами новой фаворитки моего в скором времени бывшего мужа, герцога Альдо фон Хартенштайна. Она сидела на первом ряду, позади него, и этот сладковатый, удушающий аромат её духов «Бедовая ночь» плыл ко мне через весь зал, смешиваясь с запахом моей собственной паники и пота. Я старалась не смотреть в её сторону. Смотреть было нечего – идеальный профиль, идеальная шляпка, идеальные перчатки без единой морщинки. Совершенство, выточенное из льда и денег. Совсем не то грузное, растёкшееся тело, что сидело на скамье ответчика. Вернее, ответчицы.

Судья, сухопарый мужчина с лицом, выражавшим глубочайшую скуку и лёгкое отвращение ко всему происходящему, монотонно зачитывал пункты обвинения. Вернее, не обвинения, а основания для расторжения брака. Мой муж, Альдо, сидел напротив, прямой и надменный, как всегда. Его тёмные волосы, тронутые изящной сединой у висков, были безупречно уложены, а мундир при всех регалиях сидел на нём так, будто был выточен из гранита, а не сшит из сукна. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство над моей головой, будто я была пустым местом, досадной помехой, которую вот-вот уберут с пути.

— Итак, — голос судьи прозвучал громче, привлекая внимание, — пункт седьмой. Супруга, ответчица Амалия фон Хартенштайн, ввиду систематического пренебрежения своим внешним видом, приведшего к полной утрате привлекательности и, как следствие, к невозможности исполнения супружеских обязанностей в эстетическом и физическом плане…

Я чувствовала, как по щекам у меня растекается жар. Пренебрежение? Я? Та, кто последние десять лет жизни положил на то, чтобы быть идеальной герцогиней, матерью, хозяйкой? Я рожала ему пятерых детей. Пятерых! И после каждого родового акта мироздания, после каждого раза, когда моё тело разрывалось на части, чтобы подарить жизнь его наследникам, я сражалась с килограммами, с растяжками, с бессонными ночами. Я делала это. А он в это время… Он в это время, видимо, подсчитывал, насколько я «утратила привлекательность».

— …является, по мнению истца, обузой, подрывающей его репутацию в высшем свете, — продолжал судья, и в зале кто-то сдержанно кашлянул.

И вот настал звёздный час моего мужа. Он поднялся с места, кивнул судье и повернулся ко мне. В его руках была папка. Толстая, кожаная, с гербом. Та самая, что обычно лежала на его столе в кабинете. Я думала, там государственные тайны или планы по завоеванию маленьких, но гордых соседних княжеств. Ан нет.

— Разрешите предъявить вещественные доказательства, ваша честь, — его голос, низкий и бархатный, тот самый, от которого у меня когда-то подкашивались ноги, теперь звучал как скрежет железа по стеклу.

Судья кивнул с видом человека, который готов терпеть эту вульгарную процедуру исключительно ради скорейшего завершения рабочего дня.

Альдо щёлкнул замком папки и извлёк первый лист. Это был рисунок. На нём была изображена я. Я лет десять назад. Стройная, с осиной талией, с длинными светлыми волосами и глупой беззаботной улыбкой. Я стояла на фоне нашего поместья.

— Портрет моей супруги, — он сделал паузу, — бывшей супруги. Художник Жан-Пьер Люсьен. Написан вскоре после нашей свадьбы.

Потом он достал фотографию. Современную. Меня запечатлели в прошлом месяце на балу в честь дня рождения короля. Я ела эклер. Не от жадности, просто мне было неловко стоять одной, а все знакомые дамы как-то быстро рассосались, едва я приблизилась. На фото я была пухлой, щёки залиты румянцем, платье, которое я сама перешивала из старого, сидело не идеально, обтягивая всё то, что уже не должно было быть обтянуто. Рядом со мной стоял какой-то старый граф и смотрел на меня с недоумением.

Альдо молча положил фотографию рядом с рисунком. Эффект был достигнут. Тихий вздох сочувствия (или презрения?) пронёсся по залу. Я сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала не заплакать.

— Дальше — больше, — без тени иронии произнёс он и извлёк ещё несколько бумаг. — Заключение придворного медика. Ожирение второй степени, одышка, повышенное давление. Рекомендация — диета и физические нагрузки, которым госпожа фон Хартенштайн, судя по всему, следовала с точностью до наоборот.

Он клал на стол одну бумагу за другой. Счёт от кондитерской, где я заказывала торты на детские праздники (и себе, да, себе, чёрт побери, иногда нужно было хотя бы сладким заесть одиночество). Рапорт служанки о том, что я проносила в спальню плюшки. Показания портного о том, что с каждым годом я требую всё больше ткани. Это был настоящий парад унижений. Каждый документ был маленьким, аккуратно отточенным кинжалом. И каждый попадал точно в цель.

Я уже почти смирилась, уже почти ощутила тотальную пустоту, готовая просто кивнуть и согласиться со всем, лишь бы это закончилось. Но тут Альдо изрёк самое главное.