Пышечная "Сладкий грех", или Развод счастью не помеха!

Глава 4. В которой вино льётся через порталы, а меню рождается под диктовку трёх фурий бизнеса

Два часа, великодушно дарованные мне Наташей, не просто пролетели – они сгустились в вихре пыли, паутины и настойчивого скрежета щётки по камню. Время, которое в зеркальном мире текло иначе, здесь, в моих руинах, уплотнилось до консистенции тяжёлого мёда, каждую секунду наполненной яростным, почти исступлённым действием. Я не просто убиралась – я сражалась. Сражалась с запустением, с тоской, с призраками прошлого, что витали под сводами, и с дрожью собственного страха, который пыталась вымести вместе с сором.

Я выметала пыль столетий – густую, бархатистую, въевшуюся в щели между плитами пола. Она поднималась клубами, золотясь в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь пыльные витражные стёкла, и оседала на ресницах, горьковатая на вкус. Я сгребала её в призрачные, неустойчивые кучки, которые ветерок из щелей тут же норовил развеять. Длинной палкой, обмотанной тряпьём, я сдирала седые полотнища паутины, свисавшие с резных деревянных балок, словно погребальные саваны. Пауки, почтенные старожилы этих мест, неторопливо и с достоинством ретировались в тёмные углы, явно негодуя на столь бесцеремонное вторжение.

Я работала с ожесточением, с каким-то исступлённым азартом, пытаясь физическим трудом заглушить навязчивый шёпот сомнений и остатки паники, что поднимались комом в горле каждый раз, когда я вспоминала о холодном презрении в глазах Альдо. Каждое движение метлы, каждый взмах тряпки был молчаливым вызовом ему, всему его роду, считавшему меня недостойной, неумёхой, лишь придатком к титулу, который я принесла в брак. «Вот же, смотри, – словно твердило моё тело, – я могу не только есть и выглядеть прилично. Я могу и это».

К моменту, когда зеркало в тяжёлой раме снова начало заливаться изнутри холодным, серебристым светом, я едва переводила дыхание. Руки дрожали от напряжения, спина ныла, но внутри пылал странный, давно забытый огонёк – огонёк крошечной, но одержанной победы. Я успела отмыть до ослепительного, тёплого, медно-золотистого блеска ту самую стойку, на которую когда-то, должно быть, опирались важные гости. Вода в ведре, принесённая мной из старого, едва работающего колодца во внутреннем дворике, была чёрной от грязи. Я расчистила небольшой уголок вокруг, отодвинув груду сгнивших ящиков и обломков старой мебели под лестницу, водрузив на расчищенное место свой единственный стул с прохудившейся обивкой и массивный дубовый ящик, исполнявший роль стола. На нём, словно трофей, красовалась почти допитая бутылка кислого вина и четыре гранёных стакана, найденных в буфете – на всякий случай, из суеверного, но крепнущего ощущения, что я сегодня не одна.

И вот, зеркало ожило. Свет в нём колыхнулся, как подводная рябь, и в глубине возникла Наташа. Но теперь её изображение было меньше, будто она отодвинулась, чтобы освободить место другим. И рядом с ней я увидела ещё два лица, два совершенно разных, но совершенно одинаковых пристальных взгляда, устремлённых на меня с диким, нескрываемым любопытством.

Одно лицо – с острыми, строгими, почти графическими чертами. Тёмные, идеально гладкие волосы были убраны в тугой, безупречный пучок, что ещё больше подчёркивало высокие скулы и точёную линию подбородка. Взгляд тёмных глаз был внимательным, оценивающим, сканирующим, мгновенно фиксирующим каждую деталь. Вторая женщина – полная ей противоположность: мягкая, круглолицая, с добрыми, лучистыми морщинками вокруг глаз цвета тёплого шоколада и с лёгкой, серебряной сединой в тёмных, непослушных кудряшках, выбивавшихся из небрежного пучка. Она смотрела на меня с безошибочным участием и теплотой.

— Всем привет, это она! — весело, без всяких церемоний прокричала Наташа, словно я была не в зазеркалье, а в соседней комнате, и нужно было просто повысить голос, чтобы меня услышать. — Амалия, знакомься! Это Марьяна – наш мозг, стратег и беспощадная повелительница рекламных кампаний. А это Лика – наша добрая фея-пекарь, она знает о дрожжах, заквасках и муке всё и даже больше. Девушки, это та самая герцогиня, о которой я вам рассказывала. Живая!

— Оба-на, — произнесла строгая, Марьяна. Её пронзительный взгляд, точный и быстрый, как удар шпаги, скользнул по мне, по отмытой до блеска медной стойке, по груде хлама на заднем плане, оценивая, взвешивая, составляя мнение. — Наташ, ты не врёшь. Реальная герцогиня в реальных, эпических руинах. ЛОЛ. Концепция просто огонь. Бренд сразу строится. Само место – уже готовый лукбук. Только снимай.

— Здравствуй, милая, — мягко, почти матерински сказала Лика. Голос у неё был низкий, грудной, уютный, как плед в холодный вечер. — Наташа всё рассказала. Держись, родная. Мужики они… — она скептически, с лёгкой усталой грустью махнула рукой, и с одного этого жеста, с этой универсальной женской гримасы, было ясно, что её личная история тоже не сахар и не мёд.

Я, всё ещё сидя на своём ящике, растерянно помахала им рукой, чувствуя себя нелепо и трогательно одновременно.

— Очень приятно. Проходите… то есть… я не знаю, как это работает. Я здесь новенькая.

— Да мы тут как дома! — Наташа с заразительным энтузиазмом достала из-за кадра бутылку светлого, явно хорошего вина и наполнила три изящных бокала. Я заметила, что у Марьяны был не винный бокал, а большой матовый стакан с какой-то тёмной, шипящей жидкостью и льдом. — «Кола», — позже пояснила она коротко, — за рулём. — Ну что, команда, начинаем мозговой штурм? Амалия, а ты своё вино допивай, не стесняйся! Мы с тобой мысленно!

Я налила себе остатки своего кисляка в последний стакан. Наш тост был немой – мы просто подняли стаканы и выпили каждый своё. Их вино, я была уверена, было на несколько миров лучше моего, но моё было моим, и в этой горечи была своя, особенная правда.