Пышечная "Сладкий грех", или Развод счастью не помеха!

Глава 5. В котором прошлое врывается в настоящее с запахом конского пота и несгибаемой принципиальности

Утро началось с того, что чёрт-молотобоец принялся долбить наковальню у меня внутри черепа. Каждый удар его невидимого молота отзывался огненной вспышкой под веками, а на языке прилип вчерашний вкус дешёвого вина – терпкий и отдающий пылью. Я лежала на продавленном диване, укрытая своим самым тёплым, хоть и дырявым, плащом, и пыталась убедить себя, что вчерашний вечер с вином и зеркальными подругами – моим собственным отражением, с которым я вела душераздирающие беседы, – не был галлюцинацией на почве голода и отчаяния. Солнечный луч, пробившийся сквозь ту самую дыру в потолке, где когда-то красовалась люстра в виде стилизованного дракона, ударил мне прямо в глаза, и я застонала, натянув плащ на голову, пытаясь спрятаться от реальности в вонючем, но привычном коконе.

Именно в этот момент снаружи раздался оглушительный стук. Не робкий стук просителя или торговца, а удар, от которого задрожала единственная целая оконная рама и с медленным, шелестящим звуком осыпалась засохшая шпаклёвка. Стук человека, привыкшего, чтобы двери открывались немедленно, иначе их выбьют.

— Открывай, Амалия! Я знаю, что ты там! — прогремел знакомый, проклято-родной голос. Голос, от которого у меня не то чтобы похмелье прошло, но точно отступило на второй план, уступив место панике иного свойства, холодной и цепкой.

Герхард. Чёрт. Демон. Лучший друг моего детства и заклятый критик всей моей взрослой жизни. Его появление здесь и сейчас было хуже любого кошмара.

Я попыталась притвориться мёртвой, надеясь, что он решит, что я сбежала или, того лучше, испустила дух. Но он начал колотить с такой силой, что посыпалась штукатурка с фасада, и в щель под дверью потянуло свежим, пыльным воздухом, таким чужеродным в моём затхлом убежище.

— Сейчас я дверь вышибу, клянусь мечом моих предков! — заорал он, и я поняла, что это не пустая угроза. Предки Герхарда фон Бренненберга славились тем, что свои клятвы выполняли, даже самые нелепые.

Пришлось подниматься. Мир поплыл, закружился, затошнил. Желудок, пустой и кислый, подкатил к самому горлу. Я, шатаясь, как пьяная матросская юнга в шторм, подошла к двери, с трудом отодвинула тяжёлый, ржавый засов, впившийся в древесину, как клещ.

На пороге, залитый утренним светом, стоял он. Герхард фон Бренненберг. Такой же высоченный, широкоплечий и несгибаемый, как дуб, под которым мы когда-то, будучи детьми, клялись друг другу в вечной дружбе и мечтали о подвигах. Его лицо, обветренное и жёсткое, с упрямым квадратным подбородком и пронзительными серыми глазами, цветом грозового неба, выражало такую бурю эмоций – от ярости до презрения и чего-то ещё, похожего на горькое разочарование, – что я невольно отступила на шаг. Он был в походной одежде – практичные кожаные латы, потёртый плащ, запылённые сапоги. От него самого пахло лошадьми, дорогой, холодной сталью и чистой, неоспоримой яростью.

Он шагнул внутрь, заслонив собой дверной проём, и окинул взглядом моё «царство» – отмытую до блеска, но пустующую стойку, груды хлама в углах, пыльные паутины на бывшей танцевальной площадке, меня саму – в помятом платье, с растрёпанными волосами, спутанными в грязные космы, и, небось, с лицом цвета заплесневелого сыра. Его взгляд, быстрый и оценивающий, был подобен удару хлыста.

— Боги, — выдохнул он с безграничным, почти физическим презрением. — До чего ты докатилась, Амалия. Я думал, слухи врут. Оказывается, они ещё и приукрашивают. Это не развалюха. Это помойка. И ты на ней – царица.

— Милости прошу, — просипела я, потирая висок, где чёрт-молотобоец развернул теперь целую кузницу. — Проходи. Присаживайся на... на ту гору мусора, что когда-то была бархатным диваном. Угощайся... пылью. Она у меня особенно выдержанная.

Он не сдвинулся с места, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, выпивал из меня все остатки самоуважения, вытаптывал последние ростки надежды.

— Я был в месячном патруле на границе, — начал он, и каждое слово падало, как выточенный из льда камень, обжигая холодом. — Возвращаюсь – а в городе только и разговоров, что о разводе герцога Хартенштайна. О том, как он выгнал свою жену, оставив ей старую таверну «У Седого Волка». Я думал, не может быть. Не та ты, чтобы так сдаться. Оказывается, может.

— Спасибо за лестную оценку, — горько усмехнулась я, чувствуя, как подступают слёзы, но я сжала кулаки, не давая им ходу. — Ты всегда умел подбодрить. Настоящий друг.

— Не за что, — отрезал он, холодно и окончательно. — А это что? — он ткнул пальцем в пустую бутылку из-под самого дешёвого «Красного Лиса», стоявшую на ящике, как памятник моему падению.

— Украшение. Интерьерное решение. Называется «Надежды разбиты», — я попыталась сохранить язвительность, но голос дрогнул.

— Врёшь, — холодно, без тени сомнения, сказал он. — Ты напилась. В стельку. Одинокая женщина в полуразрушенном здании на окраине. Без защиты. Без стражи. Отличная идея. Просто блестяще. Альдо, конечно, сволочь последняя, но ты, я смотрю, решила ему подыграть и добить себя сама. Удобно ему должно быть, глядя на тебя сейчас.

От его слов стало больно. Остро, до тошноты. Не потому, что он был не прав, а потому, что он был чертовски прав, и каждое его слово вонзалось в самую суть моего позора.

— А что мне ещё делать? — вдруг выкрикнула я, и голос мой сорвался, став визгливым и истеричным. — Рыдать? Вешаться? Я попробовала один из вариантов! Он, по крайней мере, на время заглушает голоса в голове!