Пышка для слепого дракона

Глава 1

Свадебный торт умирал.

Три яруса нежнейшего бисквита, пропитанного ванильным сиропом и прослоенного воздушным сливочным кремом, медленно, но неотвратимо заваливались набок. Верхний ярус, увенчанный сахарными пионами ручной работы, уже угрожающе накренился, и сахарная невеста, хрупкая фигурка в ажурном платье, вот-вот готова была сигануть в пропасть вслед за своим сахарным женихом.

— Стоять! — заорала я, бросаясь к столу. — Стоять, сволочь сладкая!

Жених рухнул первым. Разбился о мраморную столешницу, рассыпавшись сахарной крошкой. Невеста покачнулась, но удержалась, и я, перегнувшись через стол, успела подпереть всю конструкцию плечом.

Плечо тут же заныло. Торт весил килограммов пятнадцать, не меньше. Я стояла, прижатая к столу, чувствуя, как крем пропитывает мою бесформенную рабочую футболку, и пыталась сообразить, как выкрутиться.

Кондитерский цех «Ваниль и шоколад» жил своей обычной предпраздничной жизнью. Где-то справа гудел промышленный миксер, слева — Светка, вторая сменщица, орала на стажёра, который перепутал соль с сахаром и запорол три килограмма заварного теста. Вентилятор под потолком лениво гонял горячий воздух, смешанный с запахом топлёного шоколада, ванили и пота. Градусник на стене показывал тридцать два, и это в октябре, когда отопление ещё не дали, а печи работали с шести утра.

— Ритка, торт на выдачу через сорок минут! — донеслось от двери. Администратор Леночка, тощая как спичка, с идеальным макияжем и в обтягивающем платье, даже не взглянула в мою сторону. — Если опоздаешь — штраф, и заказчица тебя лично покусает. У неё там мать — прокурор, так что даже не думай.

— Помоги! — прохрипела я, пытаясь перехватить сползающий ярус. — Подставку дай, вон ту, с полки...

Леночка уже упорхала, оставив за собой шлейф дорогих духов и абсолютное равнодушие. Плевать ей было на торт, на меня, на всё, кроме своих процентов. Я стиснула зубы и медленно, миллиметр за миллиметром, начала выпрямляться, удерживая конструкцию грудью и левой рукой.

Футболка промокла насквозь. Крем — сливочный с маскарпоне, особый рецепт, который дала мне бабушка перед смертью, — холодил кожу и затекал куда-то за пояс джинсов. Я чувствовала, как липкая сладкая масса собирается в складках на животе, и от этого хотелось выть.

Живот.

Мой проклятый, ненавистный, неистребимый живот.

Я выпрямилась, придерживая торт, и на мгновение замерла, переводя дыхание. За три года работы в «Ванили и шоколаде» я привыкла к жаре, дедлайнам, придирчивым заказчицам и штрафам. Но к собственному телу я не привыкла за двадцать семь лет. Каждое утро начиналось с того, что я вставала на весы и ненавидела цифру. Каждый обеденный перерыв превращался в войну с холодильником, которую я неизменно проигрывала. Каждый взгляд в зеркало был приговором.

«Кому ты такая нужна, Рита?» — сказал Антон, бывший парень, два года назад, когда я застукала его с худосочной блондинкой из бухгалтерии. — «Ты, конечно, вкусно готовишь, но встречаться с такой... ну, извини. Мне статус нужен. А с тобой — только пирожки трескать».

Я тогда напекла пирожков. Съела все. И записалась в спортзал, куда ходила ровно три недели, пока не поняла, что ненавижу беговую дорожку почти так же сильно, как себя.

Торт наконец встал ровно. Я перевела дух, вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазав по лицу муку пополам с кремом, и потянулась за кондитерским шприцом, чтобы замаскировать трещину.

— Рит, глянь! — Светка вдруг возникла рядом, взъерошенная, с безумным взглядом. — Там в холодильнике мусс для «Красного бархата» расслоился! Если ещё и его запорю — шеф меня убьёт!

— Сейчас, — бросила я, не оборачиваясь. — Дай только этот закончить.

Я выпустила кремовую розу — идеальную, с тончайшими лепестками, — и аккуратно пристроила её на место отвалившегося сахарного жениха. Ну вот, почти хорошо. Ещё пара роз, немного золотой посыпки, и можно сдавать Леночке. А потом — мусс, «Красный бархат», стажёру втык, уборка цеха, и домой, в свою крошечную квартирку на окраине, где меня ждал кот Барсик и полный холодильник еды, которую я собиралась съесть, чтобы заесть очередной дерьмовый день.

Я уже видела этот вечер: душ, растянутая футболка, старая комедия на ноуте и глухое, тоскливое одиночество, от которого не спасали ни пирожные, ни кот, ни звонки маме, которая каждый раз начинала разговор с «ну что, похудела?».

Не похудела. Не собиралась худеть. И ненавидела себя за это.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от мамы: «Рита, я тут посмотрела передачу про бариатрическую операцию. Может, возьмёшь кредит? В твоём возрасте уже стыдно быть такой. Кому ты нужна?».

Я сунула телефон обратно в карман, чувствуя, как привычная тупая боль сворачивается в груди. Мама. Вечно худая, вечно на диете, вечно недовольная мной. Даже когда я получила красный диплом кондитерского училища, она сказала: «С твоей фигурой — в кондитеры? Ты себя в зеркало видела?».

— Ритка, мусс! — заорала Светка.

— Иду! — рявкнула я, хватая поднос с готовым тортом.

И тут всё пошло не так.

То ли я поскользнулась на лужице пролитого крема. То ли нога затекла после десяти минут в неудобной позе. То ли сама судьба решила, что с меня хватит. Мой кроссовок — старый, стоптанный, с лопнувшей подошвой — зацепился за край напольной плитки.

Я полетела вперёд.

Поднос вырвался из рук. Торт — мой прекрасный, проклятый, многострадальный торт — взлетел в воздух, перевернулся и рухнул прямо туда, куда я падала лицом и грудью. Три яруса бисквита, килограммы крема, сахарные цветы, золотая посыпка — всё это встретило меня, как подушка безопасности, с той лишь разницей, что подушка была сладкой, липкой и забивалась в нос, рот, глаза и уши.

Я рухнула в торт.

И мир исчез.

Не было ни удара о стол, ни грохота упавшего подноса, ни криков Светки. Вместо этого — вспышка света, ослепительная, золотая, и ощущение, что я падаю сквозь что-то вязкое и теплое, как растопленный шоколад. В ушах зашумело, желудок подпрыгнул к горлу, и я заорала — вернее, попыталась заорать, но рот был забит кремом, так что вышло только булькающее «м-м-м-м-мф!».