Пышка Маша и три медведя

Глава 1

Старый рейсовый ПАЗик, казалось, знал каждую выбоину на проселочной дороге лично и старательно въезжал в каждую из них, заставляя пассажиров подпрыгивать на жестких дерматиновых сиденьях. Маша сидела у окна, обмахиваясь сложенной в несколько раз газетой. Июльская жара стояла густая, тягучая, пахнущая расплавленным асфальтом и сухой полынью. Маша была девушкой крупной, что называется, «в теле». Пышные бедра, мягкий округлый живот и полные руки, покрытые легким загаром, в городе заставляли ее прятаться в бесформенные балахоны и избегать людных мест, где ей казалось, что все смотрят на нее с осуждением. Но здесь, в деревне, где автобус уже миновал последний поворот и выехал на пыльный тракт, окруженный стенами спелой ржи, Маша чувствовала себя иначе. Здесь ее тело не было недостатком. Здесь она была просто Машенькой, внучкой, которую нужно было кормить и любить.

Автобус чихнул, выдохнув облако черного дыма, и остановился на конечной остановке у покосившегося деревянного навеса. Маша тяжело спустилась на подножку, поправляя лямку объемной дорожной сумки. Деревня Заречье встретила ее тишиной, стрекотом кузнечиков и запахом нагретой на солнце пыли вперемешку с ароматом цветущей липы.

До бабушкиного дома было минут пятнадцать неспешным шагом. Маша шла по мягкой обочине, вдыхая родные запахи. Вот покосившийся забор дяди Коли, вот колодец с ржавым воротом, а вот и знакомая резная калитка, покрашенная в веселый, хоть и облупившийся от времени, голубой цвет. Маша толкнула ее, и калитка ответила протяжным, певучим скрипом.

— Кто там? — раздался из глубины двора знакомый, слегка дрожащий, но такой родной голос.

— Бабуль! Я приехала! — крикнула Маша, бросая сумку прямо на траву у крыльца.

Дверь распахнулась, и на порог вышла баба Нюра. Она была маленькой, сухонькой, словно высушенный на печи яблочный корешок, но глаза ее сияли такой живой, неиссякаемой радостью, что у Маши тут же защипало в носу. Бабушка торопливо спустилась по ступенькам, вытирая руки о передник, и заключила Машу в свои хрупкие, но удивительно крепкие объятия. Маша прижалась к ней, чувствуя знакомый запах валерьянки, сушеной мяты и старого мыла.

— Ой, Машенька, внученька моя, приехала! — причитала баба Нюра, отстраняясь и гладя внучку по пухлой щеке. — Худая какая... В городе своем совсем не кушаешь, всё на бегу. Пойдем, пойдем в дом, я тебе баньку истопила, а потом и обедать.

В доме было прохладно и пахло свежевымытыми полами и укропом. Окна были завешаны белоснежными кружевными занавесками, а на подоконниках, как всегда, теснились пышные кусты герани. Маша с удовольствием сбросила городские кроссовки, прошлепала босиком по дощатому полу и села за стол, покрытый клеенкой с узором из спелых вишен.

Баба Нюра не стала ждать, пока внучка отдохнет. Она тут же начала суетиться у русской печи и газовой плиты, доставая сковороды и кастрюли.

— Я же знаю, что ты приедешь, я со вчерашнего дня готовлюсь, — тараторила она, ставя перед Машей глубокую тарелку с наваристым борщом, в котором плавала густая, желтая от домашней сметаны жижа. Но главным сокровищем было огромное эмалированное блюдо, накрытое чистым льняным полотенцем. Бабушка торжественно откинула ткань, и по кухне поплыл божественный, сводящий с ума аромат жареного теста, лука и сливочного масла.

Пирожки. Маша их обожала до дрожи в коленях. В городе она сидела на диетах, считала калории, мучила себя гречкой и куриной грудкой, но здесь, перед этим золотистым, румяным изобилием, все запреты рушились. Пирожки были пухлые, бочкастые, с глянцевыми бочками.

— С капустой и яйцом, с ливером, а вот эти, с краю — с вишней и творогом, сладкие, — перечисляла баба Нюра, подливая Маше чай с чабрецом из пузатого фарфорового чайника.

Маша откусила первый пирожок с капустой. Тонкое, хрустящее снаружи и мягкое, как пух, внутри тесто, сочная начинка, в которой тушеная капуста идеально балансировала с пикантным вкусом черного перца и жареного лука. Она закрыла глаза от удовольствия.

— Вкусно, бабусь... Невероятно вкусно, — прошептала она, крошки сыпались на ее пышную грудь.

— Кушай, деточка, кушай. Вон какая ты у меня красивая, мягкая, настоящая русская красавица. А то в телевизоре одни кости показывают, смотреть страшно, — приговаривала бабушка, с любовью наблюдая, как внучка уплетает один пирожок за другим. Маша съела три штуки, запивая их горячим, душистым чаем, и чувствовала, как внутри разливается тяжелое, приятное тепло и сонливость.

Вечер прошел в неспешных разговорах. Бабушка рассказывала деревенские новости: у соседки Зинки корова отелилась, председатель колхоза опять запил, а молодежь в клубе новую музыку слушает. Маша кивала, гладя пушистого рыжего кота Ваську, который устроился у нее на коленях, мурлыча, как трактор. Спать ее уложили на огромную кровать, застеленную лоскутным одеялом, а под голову положили перину, в которой Маша утонула с головой, мгновенно провалившись в глубокий, сладкий сон без сновидений.

Утром Машу разбудил петух. Он прокукарекал надрывно и громко, прямо под окном. За окном стоял густой, молочно-белый туман, и трава во дворе была серебристой от росы. Маша потянулась, чувствуя приятную тяжесть во всем теле, и встала. В доме пахло печеным хлебом и парным молоком.

Баба Нюра уже была на ногах, хлопотала у плиты.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась она. — Ты сегодня в лес собиралась? За грибами?

— Да, бабуль. Боровики пошли, ты же сама писала, что после дождей их тьма, — Маша зевнула, натягивая старые джинсы и флисовую кофту, которую не жалко было испачкать.

— Ну гляди, не заходи далеко. Лес он хитрый, заплутать в два счета. Возьми корзинку, ножик и спички. И компас на всякий случай, дед твой еще оставил.

Через полчаса Маша уже шагала по росной траве к опушке леса. Корзинка из ивовой лозы приятно оттягивала руку, нож в ножнах болтался на поясе. Лес встретил ее прохладой и сумраком. Сосны стояли, как могучие колонны, уходящие в небо, а под ногами шуршал ковер из прошлогодней хвои и мягкого, пружинистого мха. Воздух здесь был совсем другим: густым, стерильным, пахнущим грибницей, смолой и влажной землей.