Пышка открывает Пекарню. Закатаю в тесто, Дракон!

Пролог

Эмилия

— В сортир её тащите, чтобы воспиталка не увидела! — оглушительно завизжала Клара, и у меня внутри всё оборвалось.

— Нет! Только не туда, умоляю! — прохрипев, я вжалась в стену.

Снова? Снова это? Снова изобьют до полусмерти? Снова будут смеяться, плевать, дергать за волосы, топтать и ржать, как стая ворон, кружась над падалью?

Не хочу. Не могу. Не выдержу это снова.

Чужие костлявые пальцы вцепились в мои волосы. Боль пронзила голову.

— Тащите её за руки и ноги! — заорала Дора с гримасой брезгливости. — Разожралась, корова! Небось, из-за неё недоедаем! Чужие харчи с кухни тащит, падла!

Я никогда не брала чужое. Но лишний вес преследовал меня с самого детства, и даже годы, проведенные в приюте, где всегда шли бои даже за корку хлеба, ситуацию не исправили.

Меня уже тащили — кто за запястья, кто за лодыжки. Дёргали, скользили моими ноющими позвонками по грязному полу, шипели, ругались, пыхтели от усилий.

Я была тяжёлой. Это они повторяли мне каждый день.

Словно я не живой человек, а куча помета. Можно попинать и забыть, ведь Эмилия все стерпит.

— Вот бы её раздавить, как навозного жука! — выкрикнул кто-то, и все захохотали.

Мне было больно. Дышать — больно.

Прошлые попытки сопротивления ни к чему не привели.

Один раз я ударила Клару — кулаком. Не сильно, но ощутимо. Тогда я надеялась, что, если покажу зубы, они оставят меня в покое. Но потом пришла воспитательница. И выпорола. Меня. За провокацию.

А потом и сироты добавили, выждав удобный момент и избив меня толпой. В темноте, в кладовке, пока я не потеряла сознание.

Они всегда брали числом, как стая гиен. Даже их смех — пронзительный, тявкающий – был похож на этих падальщиков.

С тех пор — ни слова, ни жеста, ни взгляда в сторону взрослых. Я знала, что они не помогут.

Я — невидимка. Всего лишь козел отпущения.

Теперь вот снова — в сортир. По заведённой традиции.

Я не кричала. Уже нет. Это было бы глупо. Лучше перетерпеть. Может, быстрее закончатся мучения. Ну или я потеряю сознание — тоже вариант.

Иногда я мечтала, что потеряю его навсегда.

Это происходило давно. Как я попала сюда?

Родители… отказались. Говорили, я слишком быстро толстела. Что замуж такую не выдать, сколь щедрым ни будет приданое. Я была им невыгодна. Кого заинтересует булочка с ножками?

Так и сослали меня сюда — в дом, где стены пахли затхлостью и хлоркой, а единственным развлечением для озлобленных сирот были побои.

— Жирная Милли! Жирная Милли! — тыкали в меня пальцами такие же «бедные детишки», как и я.

А я отворачивалась и пыталась не смотреть на их перекошенные ненавистью лица.

Меня несли, кряхтя и ругаясь, к старому туалету. Туда, где воняло плесенью, мочой и болью.

Возле клозетов всегда находились нянечки. Вмешивались ли? Нет. Проходили мимо. Одна из них даже посмотрела на меня — и отвернулась. У них всегда находились дела поважнее.

Непреложный закон приюта гласил — в распри детей не вмешиваться. С самого мальства нас приучали к тому, что в этом мире каждый сам за себя. И что абсолютно никому мы не нужны.

Мне было стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол и лететь до самых подвалов. Стыдно за себя. За то, кто я есть. И что я такая слабохарактерная. Что ничего не могу изменить. Что я — никто. Неужели, это мой выбор??

Меня швырнули на пол. Кто-то облил водой. Холодной, склизкой, отвратительно вонючей.

— На! Ополоснись!

Я съежилась, захныкала, обняв себя за плечи.

Клозет был тускло освещён. В щели двери дуло, подвывал сквозняк. Битые плитки, трещины, облупленные стены — идеальное место, чтобы выместить на ком-то своё зло на несчастную судьбу.

— У нас сегодня для тебя подарок, — Клара ухмыльнулась.

— Я… я не хочу подарков…

— Да ты не ломайся! — прошипела Дора. — Мы ж тебе одолжение делаем!

Кто бы знал, как я «любила» их одолжения… После прошлого у меня с неделю не сходили с колен уродливые синяки. А до ещё до этого неделю не могла есть от меткого удара под рёбра.

Клара подошла ближе, схватила меня за волосы и рывком потащила к унитазу. Я заскулила, стараясь идти, чтобы хоть не тащили волоком, но ноги дрожали.

— Почистишь своим ртом сортир — и отпустим!

— Ч-что?! — прохрипела я и рванула назад, пятясь от ржавой чаши позора. — Не надо! Пожалуйста! Не надо!

Но где там. Они навалились разом, все пятеро, как одна огромная туша. Кто-то держал за руки, кто-то за ноги, кто-то тянул волосы.

Я брыкалась. Изо всех сил. Ругалась, хныкала, умоляла. Пыталась царапаться — бесполезно.

— Готова? — прошипела Клара, и, не дождавшись ответа, окунула меня лицом прямо в унитаз.

Я задыхалась.

Воздух быстро заканчивался. Вдохнуть — невозможно. Лёгкие вспыхнули, как будто их зажгли изнутри. Я дёргалась, упиралась руками в пол, цеплялась дрожащими в конвульсиях пальцами за край унитаза, за чьи-то запястья, за всё подряд — но бесполезно. Сил не хватало.

Перед глазами поплыли круги. Мир сужался. Как будто кто-то выключал меня изнутри.

Сознание уходило. Всё плыло. Грязная мутная вода глушила все звуки. Все, кроме одного — звонкого смеха мучительниц.

Я не могла дышать. Не могла думать. Только молиться.

О, великая богиня Эйра... если ты меня слышишь…

Я не прошу наказать их. Нет.

Я прошу… Отпусти меня.

Я больше не могу. Не хочу…

Последний вдох, наполненный гнилью и смрадом, и в глазах окончательно потемнело.