Пышка открывает Пекарню. Закатаю в тесто, Дракон!

Глава 11. Домовые существуют?!

Пришлые души?.. Может, это просто местный жаргонизм, и так тут чужаков кличут?

— Н-не понимаю, о чём вы… — с трудом прожевала я, изобразив на лице максимальную наивность. Но старик меня перебил:

— Не дури домового — худо будет!

— Кого?! — мои глаза округлились и медленно полезли на лоб.

— Оть, малохольная! — оценив меня с головы до ног, заключил Ёшка. — Тебе-то годков сколько?

— Достаточно, чтобы не верить в сказки про домовых! — огрызнулась я с нотками обиды.

Не пойму только, зачем он надо мной издевается? Или действительно верит в эту чушь?..

Тяжело вздохнув, Ёшка протянул морщинистую ладонь к моей чашке.

— Говорю ж — пей быстрёхонько, а то горечью язык окрутит!

Подстывший отвар вдруг вздыбился и забулькал, словно чашку поставили на плиту. Взвизгнув, я отдёрнула руки, таращась на клубы пара, поднимавшиеся от вновь горячего напитка.

— Это магия? — выдохнула я.

— Обзывай как хочешь, — пожал плечами Ёшка, захрустев остатками печенья. — Магия, колдовство, чуждые энергии… всё одно.

Покосившись на... домового, я опасливо коснулась горячей чашки. Если в приюте никто магией не обладал, это не значит, что в этом мире её вовсе нет — пришла запоздалая мысль.

И если обычный домовой способен одним прикосновением вскипятить воду, то что тогда творят ведьмы? Маги? Прости Господи, драконы — если они вообще существуют?

Становилось и дико любопытно, и немного страшно. Как бороться с теми, у кого есть магия?

— Домовые по мирам шастать могут, оттого и видят пришлых невооружённым глазом, — негромко поведал Ёшка. — Но обычно не вмешиваются — своих дел по горло. А ты меня накормила, вот я и хочу отблагодарить. Коль чем смогу — помогу...

К горлу подкатил комок, перехватило дыхание. С тех пор как я попала в этот мир, ни разу не слышала добрых слов. Ни от одного человека.

А сказал мне их... домовой.

— Да какое там накормила… — стушевавшись, я вперила растерянный взгляд в потёртую столешницу, где ещё угадывались крошки от почившего печенья. — Это ж не еда, а так…

— Не понимаешь ты, Милли, — по-доброму усмехнулся Ёшка. — Для домового важно не сколько съестного, сколько намерение, с которым подано. Коли от души сделано, бескорыстно, то я даже крошкой хлеба наемся — потому что в неё много энергии заложено.

Я в недоумении подняла глаза на домового. Странные тут порядки, в этом мире магии.

Ёшка замолк, а я закусила губу, внутренне собираясь с силами. Разговор предстоял непростой. Но, в конце концов, он — первый, кто вместо побоев и унижений предложил мне горячий чай.

— Ну, в общем… стояла я у торта, и худая… — губы дрогнули. — А потом… очнулась в сортире, и толстая! — на глаза против воли навернулись слёзы усталости, которые я неловко смахнула ладонью.

Ёшка заметно озадачился — аж кустистые брови у него приподнялись. Помолчал, потом придвинул ко мне подогретый отвар.

— Глотни ещё. Он тревогу усмиряет. И давай сначала.

***

Может, отвар и впрямь был действенным, но рассказ мой лился, как ручеёк. Я пересказала домовому всё в подробностях — начиная с нелепой смерти в собственный день рождения, заканчивая побегом из жуткого приюта и скитаниями по здешним лесам.

Закончила, когда огарок свечи на столе окончательно потух, погрузив горницу в зловещий полумрак.

Крякнув, Ёшка протопал к комоду. Через минуту в заляпанном воском подсвечнике уже стояла новая свеча. Домовой чиркнул спичкой, и я бездумно уставилась на беззаботный огонёк.

Веки, налитые свинцом, упорно закрывались. Мне уже было не так важно, что скажет Ёшка в ответ на мою исповедь. Главное — я выговорилась. И на душе стало хоть немного, но легче.

Сбоку послышалось шуршание, и я почувствовала лёгкое, но уверенное прикосновение к плечу.

— Утро вечера мудренее. Полезай на печь, кости погрей. А я тут приберусь.

— Это вряд ли. У меня спасительная печь с собой… — пробормотала я сквозь дрему и поползла следом за стариком.

Тот усмехнулся и подставил к печи треногий табурет.

— Много ты понимаешь! Как пить дать — малохольная.

Вяло пожав плечами, я полезла на печь. Веки казались прикованными пудовыми гирями — и немудрено: за окном давно перевалило за полночь.

Усталость навалилась мёртвым грузом, тело стало ватным. Среди обрывочных мыслей промелькнула одна: в кармане накидки остался клубень топинамбура.

По крайней мере, на завтрак мы не останемся голодными.

Зевнув, я свернулась калачиком на пахнущем соломой матрасе и прикрыла глаза. Всего на минутку... которая продлилась до самого рассвета.

Приоткрыв один глаз, я сонно оглядела горницу. Угли в печи давно истлели, каменная кладка остыла. В избе пахло дымом и сушёными травами.

Ёшка, поджав под себя ноги в кирзовых сапогах, дрых на широкой лавке. Время от времени он что-то бормотал себе под нос и тихо причмокивал.

Пошевелившись, я постаралась как можно тише сползти с печи. Не получилось. Грохот табурета, служившего ступенькой, и моё испуганное «ой!» моментально разбудили домового.

Закряхтев, Ёшка приподнялся и смачно зевнул.

— Доброе утречко, — не растерялась я, поправила полы перекрутившегося платья и бросилась к тёплой накидке, висевшей на спинке стула.

— Околела, небось? — с сожалением произнёс домовой и, вскочив следом, засуетился у печи. — Сноровку я подрастерял, силы уж не те…

— Да я и не замёрзла, — перебила я Ёшку, хлопая по карманам в поисках заветного клубня. — Если и помру — так от голода.

Желудок уже не просто скручивался в трубочку — он объявил мне войну в виде жгучих голодных спазмов.

— В неурочное время тебя сюда занесло, милая, — вздохнув, домовой зашуршал мешочками с травами. — Лес только-только от сна пробуждается. Ни тебе грибов, ни ягод.

— Пф-ф-ф! — наконец выудив корнеплод, я торжествующе продемонстрировала его Ёшке. — А это что?

***