Пышка. Укради меня нежно

Пролог

Пролог

Аннушка сидела напротив него и улыбалась. Красивая, лёгкая, словно бабочка, которая вот-вот взмахнёт цветными крылышками и улетит навсегда.

Мирон держал кисть на весу, но не писал. Он смотрел внимательно, запоминая каждую мелочь, любуясь игрой чувств на её лице. Ему казалось: если он отведёт взгляд, Аннушка исчезнет прямо сейчас — растворится в утреннем солнце, льющемся через окно мастерской.

— Мирон, — прошептала она. — Я выхожу замуж. Папенька и маменька вчера сосватали меня за господина Лаврова.

Мирон отложил кисть — медленно, почти беззвучно, словно одно неверное движение могло разбить тишину в мастерской на тысячу осколков. Он поднял глаза на Аннушку, и в них, сменяя друг друга, промелькнули растерянность, отчаяние и грусть, а через мгновение взгляд его потемнел и затих — так над гладью летнего моря беззвучно сгущается гроза. Он ничего не сказал. Поднялся, пересёк комнату и остановился у стеллажа, где в ряд стояли законченные холсты, посмотрел сквозь них, не различая ни красок, ни лиц. Пальцы сами нащупали крайнюю картину — ту, что он всегда прятал за остальными, укрывал от чужих глаз, как прячут самое дорогое, во что вложено слишком много сердца. Мирон положил полотно на стол, провёл ладонью по тонкой защитной бумаге.

— Я назвал эту картину «Богиня ветров». Такую тебя знал только я.

Мирон вздохнул, прощаясь с творением навсегда, а по правде — с любовью всей своей жизни, с милой Аннушкой, что сидела сейчас напротив, прямая и бледная, не в силах поднять заплаканных глаз.

— Это тебе, — сказал он. — Сохрани для потомков. Может быть, они будут счастливее нас.

Аннушка приняла картину дрожащими руками. Хотела что-то сказать, но Мирон покачал головой, обнял её на прощание и поцеловал — долгим, горьким поцелуем, в который уместилась вся недосказанная любовь.

Через месяц их пути разошлись.

Аннушка стала женой купца первой гильдии Лаврова. Мирон уехал в Москву, и след его затерялся среди шумных улиц, выставочных залов, чужих городов. На тихую родину он не вернулся.

Шли годы. Мирон стал известным художником, его полотна разлетались по частным коллекциям, за ними гонялись ценители и дельцы. Отыскать его ранние работы считалось большой удачей. Но ту, единственную, — ту, что он писал сердцем, а не кистью, — не нашёл никто.

«Богиня ветров» лежала в сейфе частного дома Лавровых: сначала как тайна, потом как семейная реликвия, потом как легенда. Она ждала. Ждала, когда спустя много десятилетий в старой истории откроется новая глава и встретятся те, кому суждено дописать то, что не дописали Мирон и Аннушка.

Картина ждала своего часа.

И час этот приближался.