Пышка в цветах и молчаливый садовник

Глава первая

Городок Лавровое просыпался раньше, чем полагалось курортному месту, потому что цветы не умеют спать до обеда, а Антонина Свиридова давно смирилась с тем, что именно от неё, а не от солнца, зависит, когда начнётся день на улице Приморской. В без четверти семь она уже отпирала железную ставню магазина, придерживая её плечом, и та скрежетала так, будто вспоминала все двадцать лет, что простояла на этом месте под вывеской «Магнолия», выцветшей до состояния бледно-зелёного пятна с еле различимыми буквами. Воздух в это время ещё держал ночную сырость, пах морем и подгнившей листвой платанов, а где-то за верандой соседнего дома надрывалась одна упрямая цикада, не поверившая календарю, что лето давно кончилось. Тоня втащила внутрь два ведра с гладиолусами, оставленные с вечера на улице охлаждаться, придирчиво осмотрела бутоны, у одного оторвала подгнивший лепесток и только тогда включила свет над прилавком — жёлтую лампу, которая слегка гудела и от того казалась живой. По привычке, оставшейся ещё с тех пор, когда за прилавком стояла бабушка, она провела рукой по деревянной столешнице, будто здороваясь, и лишь потом принялась разбирать утреннюю доставку роз, бормоча под нос ругательства в адрес поставщика, приславшего половину бутонов подмороженными.

Магазин достался ей два года назад, вместе с долгами по аренде, треснувшим холодильником для срезки и репутацией места, куда несут цветы «для настоящих поводов», а не для галочки, и Тоня из кожи вон лезла, чтобы репутацию не потерять. Она была невысокой, крепко сбитой женщиной с широкими бёдрами и такой грудью, что летние платья на ней всегда сидели туже, чем задумывал крой, а щёки у неё краснели от жары уже к десяти утра, и это её ничуть не смущало — она давно перестала втягивать живот при виде зеркальных витрин кафе и разучилась стесняться того, как трещат по швам джинсы, если присесть на корточки за нижним ящиком с флористической губкой. В посёлке её знали как ту самую пышку из «Магнолии», которая может обматерить курьера за помятую упаковку и через минуту расплакаться над погибшим кустом роз, будто хоронит родственника, и оба эти качества уживались в ней без всякого противоречия. Сегодня был четверг, и до субботы, на которую была назначена свадьба дочери Литвиновых, оставалось два полных рабочих дня, а арка из белых пионов и зелени была всё ещё только на бумаге, потому что нужных пионов на местных базах попросту не завезли.

Людмила, хозяйка парикмахерской через стену, заглянула в «Магнолию» в половине девятого, ещё не успев переодеться из домашнего халата в рабочий, и с порога сообщила, что рядом с гостевым домом «Каменный сад» с утра гремит техника, а во двор въехал грузовик с саженцами и какими-то деревянными поддонами. Тоня на это только пожала плечами, у неё голова была занята пионами и тем, что арендодатель гостевого дома, Роман Ашотович, третий год подряд грозился, наконец, привести в порядок заросший пустырь за забором, но каждый раз дело кончалось покраской ворот. Людмила, впрочем, умела делать из любой новости целое событие и, присев на табурет у витрины, принялась в красках описывать, как какой-то невероятных размеров мужик разгружал мешки с землёй так, будто это были подушки, а не по полсотни кило каждый, и как соседка тётя Валя уже успела спросить у него имя и выяснить, что он не женат. Тоня слушала вполуха, машинально подрезая стебли роз наискосок, и думала о том, что если пионы не привезут до вечера пятницы, придётся собирать арку из гортензий и эустомы, а Кристина Литвинова хотела именно пионы, о них твердила ещё с помолвки, и переубеждать невесту за два дня до торжества — дело безнадёжное.