Пышка в шоколаде

Глава 1. Шоколадница Мира

Глава 1. Шоколадница Мира

Я никогда не верила в любовь с первого взгляда.

Слишком много тёмного какао-масла попало в мою кровь за эти годы. Слишком много вечеров, когда я стояла у темперирующей машины и смотрела, как шоколадная масса превращается в гладкую, текучую субстанцию, не имеющую ничего общего с романтикой. Шоколад не врёт. Он либо темперируется правильно — и тогда щёлкает на языке идеальным изломом, либо расслаивается и идёт в брак.

С мужчинами сложнее.

Они могут выглядеть идеально, а внутри оказаться горькой начинкой с прогорклым маслом.

Мне двадцать семь. У меня кондитерская «Шоколадница Мира» на тихой улице в районе, который ещё помнит советские пятиэтажки, но уже обзавёлся вип-домами с подземными паркингами. Мой магазинчик — это пять столиков у окна, кофейный лист справа от входа, аромат в шоколаднице стоит такой густой, что его можно резать ножом. Старые дубовые полки, на которых стоят банки с какао-порошком из Венесуэлы и молотым ванильным сахаром. На подоконниках — герань, которую поливает Коля и каждый раз заливает, потому что у парня нет абсолютно никакого контакта с растениями.

Но шоколад он чувствует.

Коля — мой помощник. Двадцать три года, веснушки во всё лицо и взгляд преданной собаки, которую хозяин случайно погладил в детстве, и она это запомнила навсегда.

Я знаю, что он в меня влюблён. Знать — это мягко сказано. Коля краснеет, когда я поправляю его фартук. Коля мямлит что-то про «Мира, вы сегодня особенно красивы» каждый чёртов вторник, потому что по вторникам у меня выходной, и я прихожу в джинсах, а не в рабочей форме.

Он хороший. И я никогда не посмотрю на него как на мужчину.

Потому что мне нужен тот, кто сломает дверь, а не постучится вежливо и уйдёт, не дождавшись моего ответа.

Мне нужен тот, за чьей спиной я забуду, что умею думать.

Я пухлая. Не «пышечка» из каталогов плюс-сайз, которые показывают девушек с подсосом в талии, а настоящая. Грудь, которая влезает не в каждое бельё. Живот, который мягко ложится поверх джинсов, когда я сажусь. Бёдра, которые занимают полтора сиденья в метро. Но талия у меня тонкая — странный подарок генетики: торс как у античной статуи, а всё остальное — как у картины Рубенса.

Я люблю шоколад.

Поэтому я никогда не похудею.

И меня это устраивает. Потому что, когда ты готовишь шоколад своими руками — настоящий, от бобов до плитки, ты понимаешь: тело — это такая же органолептика. Оно не должно нравиться всем. Оно должно быть настоящим.

В день, когда в мою жизнь вошёл горец с голубыми глазами, я стояла у плиты и мешала соус для горячего шоколада с перцем чили.

Дверной колокольчик звякнул.

Я не подняла головы. В четыре часа дня у меня всегда очередь из офисных сотрудников, мечтающих о дофаминовой дозе после совещаний.

— Мира! — Голос Славы пробил шум кофемашины. Моя подруга сидела за угловым столиком в своём любимом кожаном платье, за которое я бы непременно дала ей скидку на напитки, но она платила всегда полную стоимость, потому что «твой шоколад — это искусство, а искусство не должно быть дешёвым». — Мира, ты видишь? Второй столик от окна. Боже, какой мужчина.

Я скользнула взглядом.

Чёрная футболка. Простая, без принтов, но сидит так, будто шили на заказ. Джинсы. Часы на запястье — массивные, с металлическим браслетом. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, уложены назад, но одна прядь упала на лоб. И глаза.

Карие? Нет. Голубые. Светлые, как ледники в горах, о которых я когда-то читала в «Национальной географии».

Он не смотрел на Славу.

Он смотрел на меня.

Странное ощущение — взгляд, который прожигает не дыру, а какой-то тайный проход сквозь рёбра, туда, где пульсирует не сердце, а что-то более древнее и некультурное.

Я отвернулась к плите.

— Твои гормоны шалят, — сказала я её, помешивая шоколадный соус. — Он просто пьёт свой напиток.

— Мира. — Слава понизила голос до заговорщического шёпота. — Он пьёт твой горячий шоколад уже полчаса. Полчаса, детка. И за это время, он смотрел на только на тебя.

— Может, я испачкалась.

— Ты в белом фартуке, заляпанном какао. Есть в этом что-то первобытно-манящее.

Я фыркнула.

Но когда я подошла к его столику, чтобы забрать пустую чашку (шоколад он всё-таки допил, до последней капли), я почувствовала его запах.

Древесина. Дорогой табак, но не сигаретный. Трубочный, что ли? И горький миндаль.

Он поднял на меня глаза.

Вблизи они оказались ещё светлее. С тёмно-серым ободком вокруг радужки. И в них не было игривости, которую мужчины обычно включают, когда хотят познакомиться. Было что-то другое. Оценка. Изучение. Как будто он решал, стоит ли брать меня с собой в горы или оставить здесь, в городе из кирпича и бетона.

— Вкусно, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Акцент — неуловимый, южный, но без слащавости. — Вы делаете его сами?