Qui Circumdabit Me (те, кто меня окружают)

Часть 2 Глава 4

Апрель в том году выдался на редкость морозный. Шилов в тот день, утром, прибыв в Саратов, выгрузился из такси около школы, в которой учился Ваня. Жёсткий и колючий, почти что зимний ветер щипал нос. Было сыро, небо затянуло серо-белыми облаками. Лужи одна за одной мельтешила под ногами, будто нарочно хотели испачкать ботинки. Вчерашний снег будто мгновенно расползся по серым кучам на краях тротуаров. Несмотря на это, было пасмурно и морозно.

Эдмунд специально для этого оделся как можно теплее. Он был худой и поэтому часто мерз. Выйдя из машины, он вздрогнул, почувствовав на себе такую неприветливую погоду. Поправив шнурок на берцах и поправив штаны над ними, он, тяжело вздохнув, пошел в направлении школы.

Вокруг были как попало разбросаны машины, и уже ближе к нужному пешеходному переходу стало особенно много людей. Все они были одеты так же тепло, но шли не с пустыми руками, как Шилов, а несли с собой цветы. У каждого они были или живые, или искусственные, но обязательно в четном числе. Некоторые шли с массивными свечами и лампадами. Толчея, неуклюже двигаясь, подбиралась к воротам школы, к тому месту, где произошла попытка убийства.

"Ну я-то знаю, Ваня жив, и с ним скоро будет все хорошо", - думал Шилов. Он старался держаться на краю толпы, и двигался будто с каменным лицом. Перед тем, как расплатиться с таксистом, который поджидал его, он вытащил беспроводные наушники, только появившиеся в то время, и одной рукой, засунутой в карман, распутывал их. Эти движения вскоре стали непроизвольными, даже навязчивыми. Люди вокруг шли с поникшими лицами. Они будто хотели проститься с ребенком, которого якобы убили, в последний раз пожалеть его - уже тогда, когда это ему, казалось бы, не было надо.

Эдмунд добрался до входа в школу. Прямо под окном кабинета директора и учительской, неподалеку от главной двери, образовался стихийный мемориал Ване. Его сформировали почти сразу же. Под железным забором, за которым был двор-колодец, закрытый почти что наглухо, были огромной горой навалены цветы. Внизу, на нескольких досках, длинным рядком были расставлены лампадки и свечи. "Такое чувство, будто идёшь по кладбищу," - подумал Эдмунд. Прямо перед ним, в массивной деревянной рамке, стояла фотография Ивана. На ней он выглядел гораздо лучше, чем на тех, которые показывали Шилову.

Люди толпились вокруг ещё вчера появившегося монумента. Толчея растянулась на несколько улиц, образовав в тех местах настоящую пешую пробку. Все они на минуту останавливались около груды цветов и горящих лампад. В куче народа виднелись самые разные лица, но все они постепенно сливались в одно серобелое месиво. Шилов выбрался из общей массы и стоял у монумента дольше всех. Он видел перед собой Ивана, который был вообще неузнаваем. Ребенок на фотопортретах, прикрученных проволокой к забору, выглядел совершенно неузнаваемо. Он улыбался своим молодым лицом и имел относительно счастливый взгляд.

Он выглядел здоровее, чем был в последнее время. Кожа у него ещё лоснилась, лицо не выглядело таким ссохшимся и обесцветившимся. Иван на фотографии сидел за партой в школе; видимо, снимок был сделан до какой-то линейки. Он был жив и здоров, но не мог улыбнуться. Взгляд был испуган, и ребенок, сидящий в очень закрытой позе, будто чего-то боялся. "Он будто сгорел," - подумал Шилов, - "но и тогда, наверное, жить ему было не лучше". На последней отчётной фотографии, которую отправила ему Столярова вчера вечером, он лежал без движения, побледневший до цианоза и с неплотно замкнутыми веками, будто он спал. Но на этом снимке он умиротворенно улыбался, будто предвкушал предстоящую новую жизнь.

"Прости меня," - вдруг сказал ему про себя Шилов, - "Прости, что так медлил. Я через десять минут буду и заберу тебя отсюда". Стоящий около стихийного монумента задумчиво, он вдруг быстро двинулся дальше и подошёл к полицейскому, дежурившему около входа в школу и охранявшего памятник.

-Good afternoon, - произнес он по-английски. Это был пароль, по которому страж порядка должен был распознать Шилова.

-Здравствуйте, Эдмунд Теобальдович, - ответил милиционер на посту. Он вынул плотную кипу бумаг из-под подола куртки и протянул Эдмунду.

-Это же протокол допроса Гадюкиной? Оригинал или ксерокопия?

-Мы его отксерили, Эдмунд Теобальдович. Ещё один лежит в отделении, мы втихаря его стащили на минуту.

-И что вам за это было?

-Да особо ничего.

-А ты сам их читал?

-Сам не читал, но хотел бы, надо сказать.

-Вот сейчас я и посмотрю на нее, - ответил Шилов, закрыв спиной кипу листов A4 от посторонних глаз.

Он быстро, буквально за пару минут, пробежался по кипе бумаги. При этом он читал с увлечением и жадно, будто хотел уловить все, что только можно и прочитать между строк то, что следовало читать буквально. Он принял на несколько минут деловой вид, склонившись над листами, а полицейский на посту стоял, не шелохнувшись.

-И что, тебе не интересно? - спросил вдруг его Шилов.

-Мне не положено. Сказали, мол, распознай и отдай.

-Ладно, - ответил Эдмунд, закончив читать. Он сбил протокол допроса о коленку и, складывая ее в рюкзак, начал пересказывать содержимое, - короче, дело происходило так. Начнем с задержания. Ее схватили около подъезда и, запихнув в машину, потащили на допрос. Допрашивали с утра до вечера; она даже призналась в убийстве.

-Призналась!?

-Сам удивлен, но так и есть. Под пытками, конечно, как гласит приписка, но выбили из нее признание. Потом пытались заставить написать явку с повинной, но тут пришли какие-то темные личности, видимо, начальство, и велели ее отпустить ввиду нехватки доказательств. А потом, после всего, тоже была приписка: ее около отдела поймала разъярённая толпа и пыталась было устроить самосуд, но полиции пришлось их разгонять. В итоге сейчас она гуляет на свободе. Конечно, о признании быстро пошли слухи в городе, и ее даже, так сказать, без суда и следствия лишили каких-то там степеней, званий и должностей, но с работы не уволили. Про мотивы преступления история умалчивает.