Qui Circumdabit Me (те, кто меня окружают)

Часть 3 Глава 4

Когда он поднимался по лестнице в комнату ребенка, Тео его спросил:

-Нед, ты надолго? Ты же вчера поменял ему гипс?

-Где-то на час, Тео, - ответил ему Эдмунд, - надо будет его покормить и разговор один провести.

Шилов, остановившись, чтобы ответить, на лестнице, пошел дальше. В окне на лестничной клетке его встретил точно тот же однообразный вид из столбчатого леса, серо-синего неба и забора.

"Ну, была не была," - вздохнув, подумал Шилов и дернул одной рукой дверь, готовый ко всему. Сердце у него не дрожало, и он сам не понимал, что переживает за то, как пройдет разговор. По работе он, бывало, говорил на самые разные темы, как с коллегами, так и на переговорах, и темы, которые поручались ему, часто были тяжелые. Сам генерал Арсеньтьев во время командировки в Ираке часто посылал его подписывать невыгодные соглашения вместо себя, по-видимому, думая, что он не патриот и что у него рука не дрогнет. Часто он бывал в Курдистане, на севере Ирака, и разговаривал с курдами-радикалами, которые наотрез отказывались слушать военную администрацию и офииальных властей. Со свойственным ему хладнокровием при делах он часто выступал третьей стороной между конфликтующими и при этом у всех имел авторитет.

Шилов, сам того не признавая, переживал за исход разговора. Пока готовил завтрак, он три раза сочинил и отредактировал свои примерные слова, но все равно е г надеяться только на них. Эдмунд никогда не рассказывал больным людям о том, что они больны на самом деле, и притом все серьезно. "Но, всетаки, это не настолько тяжелый случай," - сказал он себе на секунду до входа и, постояв секунды две в дверях, зашел.

В комнате горел теплый свет. Ваня лежал на кровати, закатав глаза. Он все еще был бледный, но руки и ноги у него не были холодные и цвет лица был пусть и все равно немного синюшный, но он казался гораздо более естественным. Его бил озноб, и он, накрытый одеялом, старался как можно больше завернуться в него. Он лежал на спине и смотрел в потолок и не сразу понял, что в комнату вошел Шилов. Реакция его подвела, и он не сразу посмотрел на него.

-Ну, привет, Вань, - сказал Эдмунд, сев на принесенный до этого стул рядом и поставив плошку с бульоном на столик с лампой, - как настроение?

Ваня хотел было ответить, но, казалось, не смог открыть рот, несмотря на уже отовленный шаблонный ответ "нормально".

-Так и запишем: настроение никакое, - ответил Шилов сам себе на этот риторический вопрос, - я принес тебе поесть. Помню, тебя стошнило в прошлый раз, так что тут всего десять ложек.

Эдмунд пересел на матрас вплотную к Ване и помог ему сесть, осторожно подтянув к себе.

-Сразу говорю: будет плохо - подай знак, - предупредил он.

Эдмунд зачерпнул первую ложку из тарелки и засунул ее в рот Ване, который открыл левой рукой. Тот, еще не придя в себя, разглядел через приоткрытые глаза как Шилов сидит на его кровати и держит у него одной рукой под носом тарелку, а другой засовывает ложку в рот. Обоняние учуяло запах приготовленного, и Иван посмотрел на дно миски, в желтуюводянистуюжидкость с кругами от растаявшего жира на поверхности. Он не хотел есть, но и не сопротивлялся насильственному кормлению.

-Вот, молодец, - прокомментировал Шилов, засунув очередную порцию ему в рот, - уже пять ложек есть.

Ваня, пусть и проснувшийся только десять минут назад, уже чувствовал себя уставшим. Он закатывал глаза и, несмотря на то, что был накрыт по шею, дрожал от холода. Голова у него стучала как колеса по рельсам, а сердце пусть и билось реже, чем обычно, но извлекало из себя редкие глухие удары. Что происходит, он понимал лишь относительно, потому что перед глзами ежеминутно плавали пятна. Шилов пощупал его лоб и сказал:

-Температура очень высокая. Помнишь, ты вчера не хотел пить мой коньяк? Так вот, наверное, тебе придется.

Вдруг Ваня поднял на него голову и посмотрел устало куда-то в дальнюю стену, а не ему в глаза. Сделал он это так, будто что-то хотел сказать, но потерял дар речи. Эд в этот же момент посмотрел ему в глаза, но так, будто полностью понимал его и хотел как-то поддержать иуспокоить, но не мог подобрать слова.

-Ну, то есть как - коньяком? - объяснил он, - может, слышал, что, скажем, вмоем детстве детей с температурой водкой обтирали, это хорошо помогало. Лекарств же было - только антибиотики и аспирин, и тот в самых крайних случаях. В остальном - или моча поросенка, или водка...

Ваня не ответил ему никак, а только опустил глаза в пол. Он сидел как старая фарфоровая кукла, бледный, раскинувший прямые ноги и потупивший голову. Волосы у него были растрепанные, а лузу мутные. Со вчерашнего дня ему стало хуже. "Наверное, моя ирония не уместна," - подумал Шилов. Он, недолго думая, потрогал его за плечо и сказал:

-Вань, посмотри на меня.

Ребенок с трудом поднял голову и оперся ей в стену. Эдмунд посадил его прямее одной рукой, а правой, которая была свободна, расстегнул воротниковую пуговицу рубашки и еще две после нее. Подняв Ване голову выше, он показал ему на мощный рубец, прошедшийся некогда ему повдоль горла. Клепок на нем, которые он тогда, еще при ранении, максимально аккуратно наложил себе, уже нисколько не было видно, и застарелое ранение выглядело как грубый и толстый белый шов, который на коже было заметно с трудом.

-Присмотрись, - попросил его Шилов и показал на шов, - я... я же смог... это пережить, и живу при этом очень хорошо, понимаешь? Да, не все было сразу, но ... у меня получилось. Поверь, и у тебя получится! У тебя такой же есть, только на сердце, но мы с тобой тоже заростим его, и со временем ты и не вспомнишь, что он у тебя был. Ты... ты, может, боишься, но ты же не один, да и вообще, у нас были похожие истории...

Ваня послушал этот путанный монолог и, пусть он был недолгий и обрывочный, был, по-видимому, тронут им. Он во время паузы, которую ненарочно сделал Шилов, пустил слезу. Она пошла где-то по краю глаза и, скорее всего, была насыщенная и тяжелая, если упала с бледной щеки на матрас и расплылась на нем. Он сидел с закатившимися глазами и не смотел на Эдмунда, , пусть и был вообще без сил, показывал, что слушает его и казалось, чтобыл готов ему ответить, но не мог.