Qui Circumdabit Me (те, кто меня окружают)

Часть 5 Глава 5

Они двое двигались по Садовому Кольцу, как вдруг Ваня увидел поливальные машины, запускающие воду в воздух.

-А что они делают? – спросил он, - это же они так воду переводят! – спросил он.

-А это они так типа воздух остужают, - пояснил Эдмунд, посмотрев на колонну этих оранжевых машин.

-И что, помогает?

-Как я вижу, не особо. Красить крыши в белый и то эффективнее.

«Странно, зачем же это они так?» - думал Иван до того момента, когда они двое выехали из города.

-Вообще, в Ираке красят все крыши в белый, - сказал Эд, выехав за МКАД, - там такой закон, что все новые дома нужно красить в белый цвет.

-Так ты что в Ираке делал? – спросил его Ваня.

-Да как и везде – подшаманивал. Ну и правил в некоторые дни, еще, например, ездил по всяким вопросам. Когда Арсеньтьеву надо было подписать какую-то унизительную и сложную для него договоренность, он всегда посылал меня, мол, «Он немец, у него рука не дрогнет». И я приезжал по адресу и расписывался за него.

-И у тебя не дрожала?

-Сложно сказать, Вань, сложно, - на тяжелом выдохе произнес Шилов, - были моменты, когда реально жаба душила. Но она душила, прежде всего, за

Арсеньтьева. Я в такие моменты то и дело представлял, как он у себя в кабинете рвет на себе волосы со словами: «Позор на мои седины!»

-Ну а почему она должна дрогнуть?

-Даже не знаю, - ответил ему Эдмунд, - вообще, по официальной версии, должна, потому что патриотизм. Но, ты сам понимаешь, патриотизм – понятие настолько относительное… Вот например, ты любишь Саратов?

-Нет, - категорически заявил Ваня.

-И я не люблю Волгоград, - ответил ему Эд, - причем, наверное, по той же причине. Вообще, бывает, мне снится, как я появляюсь там, хожу среди паненек и думаю: «Что я тут делаю?» И кстати, в детстве, особенно в твоем возрасте, когда я вот-вот должен был поехать в Англию, я все так же думал про Волгоград: «Что я здесь делаю?»

К полудню в Подмосковье жара немного ослабла. Небо внезапно затянули густые облака, будто вот-вот должен начаться дождь. Новорижское шоссе, по которому они двое ехали, сузилось до двух полос.

-А мне еще в школе трындели бесконечно много про этот самый патриотизм, про то, что Родину надо любить, - продолжил Эдмунд, - а я вспоминал отца и его редкие рассказы про войну. Сам понимаешь, он это дело очень не любил, но иногда не то мы его допекали, не то у него в виде бреда они вываливались. Я тебе еще не рассказывал?

-Нет пока, - ответил ему Иван, начинающий засыпать под однообразные виды, телодвижения и серость пейзажей за окном.

-Так вот, слуша й. Как ты знаешь, он воевал за немцев – попал под мобилизацию.

Его забрали на фронт чуть ли не прямо с пары в универе. Воевал он под Будапештом, а там с дипломом и сдался в плен. За сам Будапешт шли тяжелейшие бои, как за Берлин или Сталинград. Ну и отец там попал в котел, ну то есть его рота не могла никуда отступить. А тут еще и старшина убит, и половину народу в роте перебили. Ну и он, брошенный на произвол судьбы, сдался в плен. Я эту историю слушал и думал: «Что-то тут не чисто с этим патриотизмом». И всякий раз, когда про него говорили или говорят, я эту историю вспоминаю.

-Да уж, - тяжело вздохнув, ответил ему Ваня.

-Ну а я вот думал про это не просто «Да уж». Мне почему-то все время представлялось, как он там сидит в котле, в полном окружении, брошенный так называемой «Родиной» на произвол судьбы. Роты в той битве немцами утилизировались пачками, а новенькие, как и мой отец, голые и босые, с одной винтовкой на двоих попадали на передовую в качестве балласта, сражаясь чуть ли не тапком. В это время, несмотря на жуткий снарядный голод, низкую квалификацию войск и еле дышащую экономику, государство продолжало сажать алюминиевые огурцы на брезентовом поле.

-А что еще отец говорил про войну? – спросил Ваня.

-Да мало чего. Говорил, что еще, например, очень не любили венгров и эсэсовцев. Или что старослужащие рассказывали, что немцы не разоряли колхозы. И, кстати, еще говорил, что Румор, который командовал операцией и, кстати, сам был эсэсовцем, давал такой приказ: «Землю грызть, но ни на дюйм назад!» и в ответ на все насущные вопросы всякий раз велел «закатать губу».

Спустя некоторое время езды Иван задал вопрос:

-То есть, патриотизм – это плохо?

-Как такой, который его нам преподносят – да. Он называется подхалимаж и лизоблюдство. Просто понимаешь, любовь к власти, за которой закреплена определенная территория, к ней самой и к людям, ее населяющим – это абсолютно разные вещи. Как ты думаешь, кого из них надо любить?

-Людей, - не задумываясь ни секунды, ответил Ваня.

-И я про то же. Я бы мог родиться в какой угодно стране и при какой угодной власти – хоть в Викторианской Англии, а то и вообще в фашистской Германии. Но без людей, которые меня окружают, я бы никогда не стал таким, какой я есть сегодняшний. Поэтому надо любить тех, кто тебе дорог, и привязываться к ним, а не к вещам или местам. Только и всего.

Рассказав свой небольшой монолог, Шилов на узкой дороге сбавил скорость и аккуратно полез в бардачок, достав оттуда книгу с фотографиями. Дав ее посмотреть Ване, он поехал дальше.

-Вот в этом альбоме был я раньше. Первые страницы – это до Хогвартса.

Ваня открыл первые страницы. На фотографиях красовался Эдмунд, не так уж похожий на Эдмунда сегодняшнего.

-А в принципе, почему меня так назвали? – продолжил Шилов-старший, - Только прислушайся – Эдмунд. Почему? Как-то нетипично для России, а тем более, для СССР звучит. Все равно, что Ядвига там, Генриэтта, Икар, Анастас и прочие странные, может, даже смешные имена. Во-первых, меня с детства готовили к Хогвартсу. Во-вторых, у меня отец был немец. Конечно, мне из-за этого сильно попадало. А еще в детстве мы много играли в войнушку. Меня с собой брали, но обязательно за немцев вместе с другими козлами отпущения и местными хулиганами. У нас трансформатор служил Берлином, песочница –

Сталинградом, а качели – Москвой. А я вообще родился в Волгограде. Так вот, играем мы однажды, подогнали нас кольцом к трансформатору, а я заметил лазейку, незаметно вылез в нее, перебежал через весь двор, вскочил на качели и стою – размахиваю флагом с серым крестом! И вдруг вижу – эти все на меня идут злые такие, пыхтят недовольно – недовольны, что немцы-то Москву взяли! А я стою такой и ржу. Слава богу, я успел смыться.