"Чёрный Лотос": Танцовщица для демона

Глава 1. «Гнилая Чайка»

В воздухе портовой таверны «Гнилая Чайка» витала ночь — густая, пропитанная потом и похотью. Айлин танцевала на скрипучем помосте, стараясь не замечать, как тонкая, почти прозрачная юбка липнет к влажным бёдрам при каждом движении. Корсет, тесный и жестокий, сдавливал грудь, высоко поднимая её и выставляя напоказ ложбинку, которая влажно блестела в тусклом свете масляных ламп — словно клеймо, знак её унижения.

Каждый поворот заставлял ткань скользить по коже, открывая мужчинам то изгиб бедра, то край ягодицы. Айлин физически ощущала их взгляды — тяжёлые, липкие, жадные. Они раздевали её, терзали, проникали под одежду. В ушах звенели пошлые выкрики, в декольте падали монеты — холодный металл скользил между грудей, вызывая невольную дрожь и стыд, который она пыталась заглушить ритмом танца.

— Давай, детка, прогнись сильнее! Покажи нам, что у тебя там между ножек! — рявкнул пьяный моряк. Хохот его товарищей ударил по нервам, заставив сердце сжаться. Она на мгновение замерла, но музыка гнала её дальше — в этом танце не было свободы, только бесконечное унижение под сотней голодных глаз.Айлин закусила губу до боли, но не остановилась. Она медленно провела руками по талии, затем ниже — по бёдрам, слегка раздвигая их в такт грубой, хриплой музыке, которую выдавал поддатый скрипач. Тело ныло от усталости, ноги горели, будто опалённые огнём, но она выпячивала грудь и покачивала бёдрами — именно так, как хотели эти мужчины. Потому что за это платили. За каждый взгляд, за каждый вздох, за каждую каплю пота, стекающую по спине.

Когда музыка наконец смолкла, Айлин едва держалась на ногах. Тело пылало, словно после долгой пытки, ноги дрожали, готовые подломиться в любой момент. Она с трудом выпрямилась, пытаясь отдышаться, но не успела сделать и шага, как чья‑то грубая рука схватила её за запястье.

Хозяин таверны Грэг — толстый, потный ублюдок с сальными глазами и вечно раскрасневшимся лицом — рывком потащил её за кулисы, в тёмный узкий коридор, пропахший плесенью и прокисшим элем.

— Сегодня мало, — буркнул он, сунув ей в ладонь жалкую горсть монет. Металл холодил ладонь, но тепла в этом жесте не было ни капли.

— Ты обещал восемь серебряных… — начала Айлин, собрав остатки смелости.

Грэг не дал ей договорить. Резким движением он прижал её к сырой, шершавой стене, вдавив своим тяжёлым телом так, что дыхание перехватило. Одна его толстая ладонь сразу полезла под юбку, грубо сжимая ягодицу, а вторая вцепилась в грудь поверх корсета, сминая ткань и кожу.

— Ты ещё и пререкаться будешь, шлюшка? — прорычал он ей в лицо, обдавая смрадом лука и гнилых зубов. Его твёрдый член уже упирался ей в живот через грубую ткань штанов. — Целый вечер вертела перед всеми своей сладкой задницей, а теперь строишь из себя недотрогу?

Айлин попыталась вырваться, но он был значительно сильнее — его тело, словно каменная стена, не давало ни единого шанса. Грэг задрал ей юбку до талии и грубо засунул толстые пальцы между её ног, проводя ими по влажным складкам.

— Ого, да ты уже течёшь, — мерзко засмеялся он, ошибочно приняв пот за возбуждение. — А говоришь, не хочешь. Могу прямо здесь тебя отодрать, быстро и жёстко. Заплачу сверху. А будешь продолжать строить из себя святую — останешься с этими грошами.

Его голос звучал как приговор — низкий, хриплый, ликующий. В глазах плясали огоньки торжества, будто он уже одержал победу. Айлин сглотнула, чувствуя, как страх сковывает горло, а в груди закипает отчаяние.

Его пальцы грубо тёрли её, пытаясь проникнуть внутрь. Айлин почувствовала, как к глазам подступают слёзы от унижения и бессилия — они жгли изнутри, грозясь пролиться на щёки. Собрав остатки воли, она резко ударила Грэга коленом в пах и, воспользовавшись его замешательством, вывернулась из хватки.

— Не трогай меня! — выкрикнула она, задыхаясь от ярости и страха.

Грэг согнулся, хрипло выругался, но уже через мгновение выпрямился — и вдруг расхохотался, облизывая пальцы, которыми только что трогал её между ног.

— В следующий раз не вырвешься, красотка, — прошипел он. — И тогда уже возьмёшь мой толстый хуй и в рот, и в пизду. А теперь проваливай.

Айлин схватила накидку и выбежала на улицу, глотая холодный ночной воздух. Щёки горели, глаза наполнились слезами, но она упрямо моргала, заставляя их не проливаться.

Она зашла в ночную лавку — тускло освещённое помещение с пыльными полками и сонным хозяином за прилавком. Потратила почти все заработанные монеты на чёрствый хлеб, склянку горького лекарства от лихорадки и одну тонкую свечку. Когда кошель опустел, внутри образовалась знакомая, гложущая пустота — та самая, что напоминала о бесконечном круговороте нужды и отчаяния.

Поднявшись по шаткой лестнице в свою крошечную комнатушку под самой крышей, Айлин тихо закрыла за собой дверь, стараясь не шуметь. В углу на узкой кровати лежала Лирия. Лицо девочки пылало нездоровым румянцем, грудь тяжело вздымалась от сухого, раздирающего кашля. Даже во сне она сжимала край одеяла, будто цеплялась за жизнь. Её хрупкость и беззащитность ударили Айлин в сердце острой болью.

Она присела рядом, осторожно вытерла сестре лоб влажной тряпицей и поднесла к губам ложку лекарства. Лирия слабо открыла глаза — в них читалась усталость, но и надежда, когда она увидела Айлин.

— Айлин… ты опять так поздно, — прошептала она, голос звучал хрипло, прерывался. — Ты снова танцевала?