"Не баг, а фича" или правила абсурда

"Не баг, а фича"

Распорядок в шелтере был чётким и продуманным. За порядком следили сообща: дежурства по уборке распределялись отдельно в мужской и женской спальнях. Мне довелось принять участие в одной из генеральных уборок — мы, человек по пять-семь, драили столовую, мыли полы на этажах, наводили чистоту в общих помещениях. Питались мы достойно: завтрак с овсяной кашей и финиками, иногда макароны с яйцом или мясом; на обед — сытный суп и плов, вечером — салат с курицей. И всё это — разнообразное, свежее и, главное, халяльное.

Здесь царила атмосфера спокойствия и уважения к личному пространству, не мешали отдыхать по ночам. После скитаний по пыльным улицам Тихуаны эта упорядоченность и забота ощущались почти как благодать. Конечно, даже здесь неизбежно чувствовалась лёгкая рука «казённого дома» — но из всех, что довелось повидать, этот был, пожалуй, самым человечным.

Между обитателями, шелтера, как, наверное, и везде, где в Мексике «компактно проживали» соискатели убежища в США со всего мира, постоянно циркулировали новости — кто как перешёл, кого задержали, кого отпустили.

Однажды после завтрака, когда многие из обитателей шелтера уходили в спальный зал - «досыпать», но в помещении кухни оставалось ещё довольно много народа, я стал невольным свидетелем оживлённого разговора одного чеченца, сидевшего за соседним столом. Он говорил на своём языке, и я, конечно, не понимал ни слова. Но по интонации было ясно — речь шла о чём-то очень важном. Позже, когда он закончил звонок, я поинтересовался, не случилось ли чего. Он, сияя, пояснил: его земляк всего четыре дня назад перешёл границу с помощью картеля — и вот уже на свободе, в Штатах! Голос дагестанца при этом звучал одновременно завистливо и одобрительно.

А в тот же день вечером мой знакомый таджик, с которым мы познакомились в первый день, общался с другим своим соотечественником, перебравшимся в США полтора года назад, по видеозвонку на Ватсап. Тот уже успел обжиться, работал на стройке

— Ну что, брат, английский уже выучил? — по-дружески спросил он.

Из динамика донёсся спокойный, обстоятельный смех.
— Какой английский, брат! Я с узбеками работаю. Узбекский уже нормально понимаю и говорю, а английский… — он махнул рукой, словно это была какая-то далёкая, ненужная теория.

В те дни на границе царила парадоксальная, сюрреальная неразбериха. Власти США через специальное приложение CBP One назначали людям аппойнтменты, создавая видимость легальной процедуры. Но сам факт получения такой «очереди» не делал твой переход без визы законным. И получался абсурд: те, кто пытался действовать по этим правилам, шли на встречу с офицером — и их почти поголовно отправляли в детеншены. А те, кто откровенно игнорировал всю эту бюрократию и прорывался в обход — перелезал через забор, шел с картелем или проезжал спрятавшись в машине — те, задержанные на бордере, после нескольких суток содержания под стражей… благополучно отпускались на свободу, в ту самую «страну грез». Законопослушание каралось тюрьмой, а откровенное нарушение — вознаграждалось свободой.

Эта логика, достойная сумасшедшего дома, стала для меня одним из первых звоночков. Тихим, но настойчивым голосом, который шептал: «Стой, оглядись. Здесь что-то не так. Не всё так гладко в этом, с виду идеальном, королевстве». Если сама система поощряет обход своих же правил, то на чём тогда держится её справедливость? Впервые за всё время путешествия, помимо страха и усталости, во мне шевельнулось новое чувство — щемящее, холодное сомнение.

Но было слишком много пройдено уже, чтобы позволить каким-то смутным сомнениям затмить ту самую цель, ради которой затевалось это путешествие. Слишком много оставлено позади, слишком дорогого мне эта дорога стоила... и когда сомнения начинали точить изнутри, я мысленно возвращался в тот день — не на границу, не в аэропорт, а в самую его точку отсчёта.

Тот день, когда я в последний раз смотрел на знакомые с детства улицы, на окна своего дома, в которых уже не горел свет. Я не испытывал тогда патриотической тоски — лишь странное, щемящее ощущение пустоты. Город провожал меня равнодушно: гул машин, суета прохожих, будничная жизнь, которой я больше не был частью. Я увозил с собой в первую очередь не вещи, а это чувство — тяжелое, как свинец, осознание необратимости. Что назад дороги нет. Что твой дом перестаёт быть домом в ту секунду, когда ты переступаешь его порог с одним чемоданом в руке.

И теперь это воспоминание становилось моим последним аргументом. Чтобы повернуть назад, нужно было бы признать, что та жертва — этот вырванный с корнем кусок жизни — была напрасной. ...А это было бы страшнее, чем любое будущее в неизвестности.

Решение пришло не как озарение, а как холодный, технократичный приговор. Я достал телефон и ещё раз проверил статус в CBP One. Приложение, бездушное и непоколебимое, каждое утро выдавало: «SUBMITTED – NOT SCHEDULED» – «Заявка принята, но свободных дат нет».

Алгоритм выдавал ту же цифру: около полутора месяцев ожидания. Полтора месяца в этой предбанной камере мира. Полтора месяца, пусть даже в самом человечном из всех казённых домов лишь для того, чтобы в финале почти гарантированно попасть в детеншен — настоящую тюрьму с кандалами, решётками и унижением. Нет. Если в этой абсурдной системе был хоть один шанс проскочить мимо клетки, грех было им не воспользоваться. Сомнения не исчезли — они перестали быть помехой, превратившись в просто ещё один набор переменных в сложном уравнении, которое предстояло решить.

И я начал собирать информацию. Уже не как пассивный слушатель, а как охотник. Каждый разговор в столовой, каждое брошенное в коридоре слово теперь имело цену. «Сколько берёт проводник?», «С каким картелем безопаснее?», «Где ловят, а где проскакивают?». Моя цель больше не была сияющим миражом за горизонтом. Она свелась к примитивному вопросу: «Как это провернуть?». Предстояло найти ответ, зная, что другие до меня уже искали его. Кто-то ошибся и поплатился за это. Кому-то просто не повезло — оказался в неправильном месте в неправильное время.