"Ниночка"

"Ниночка"

«Ниночка»

Введение

Снимок сделали случайно.

Кто-то из соседей, теперь уже не вспомнить кто, вышел во двор с мыльницей и нажал на кнопку. Весна. Солнце. Лужи на асфальте. У песочницы стояла девочка в расстёгнутой куртке, с шапкой в руке, и смотрела в сторону туда, где мальчишки гоняли мяч. В руках у неё была игрушечная машинка. Чужая. Грузовик с отломанным колесом.

Она не заметила, что её снимают. Она вообще мало что замечала в тот день. Она ждала, когда кто-нибудь крикнет: «Эй, давай к нам!» и тогда она побежит, и машинка будет в самый раз, и всё станет простым и правильным.

Через минуту её позвали домой. Она ушла, не обернувшись. Машинку оставила на скамейке.

Снимок проявили через неделю и отдали матери. Та посмотрела, сказала: «Хорошая карточка», и убрала в коробку из-под обуви, где уже лежали другие: школьная форма, белый фартук, выпрямленная спина. Коробку поставили на дно шкафа и забыли.

Девочку звали Ниночка. Ей было девять лет. И она ещё не знала, что через много лет найдёт этот снимок её дочь и увидит на нём лицо, которого никогда не видела у матери при жизни.

Но это будет потом. А пока — весна. Двор. Девочка с машинкой. Мяч. Крики. Солнце.

Затвор щёлкает. Снимок готов.

Глава 1. Куклы

В субботу, к вечеру, когда за окнами уже смеркалось, а во дворе зажглись жёлтые фонари, Елена Сергеевна вернулась из Москвы.

В прихожей пахнуло железной дорогой, мокрой шерстью и чужими духами — резкими, праздничными, с горькой нотой, какие никогда не носили дома. Мать поставила чемодан у порога, сняла перчатки, аккуратно положила их на полку над вешалкой и поправила волосы перед зеркалом. Двигалась она плавно, неторопливо, словно каждое её действие было частью давно отрепетированного ритуала, так учительница выходит к доске, заранее зная, что ответит на любой вопрос.

Ниночка сидела в своей комнате и слышала, как мать разбирает вещи в коридоре: щёлкают замки чемодана, шуршит целлофан, что-то негромко звякает, может, ключи, может, флакон с духами. Она не вышла встречать. Она знала: мать сама позовёт, когда будет готова. Так было всегда.

Отец спал в дальней комнате после ночной смены, и его храп — мерный, с присвистом доносился сквозь неплотно прикрытую дверь. За окном, во дворе, мальчишки гоняли мяч, и их крики были единственным живым звуком в этот вечер, не считая шума воды в батареях и тихого гудения холодильника на кухне.

— Ниночка! — позвала Елена Сергеевна. — Иди сюда, я тебе кое-что привезла.

Она всегда звала её так — Ниночка. Не Нина, не просто «доченька». Ниночка. Уменьшительно-ласкательное, кукольное имя, от которого Ниночка внутренне сжималась, хотя и не могла объяснить почему. Ей казалось, что это имя не для человека, а для фарфоровой статуэтки на комоде. Но матери нравилось. И все вокруг, вслед за матерью, тоже звали её Ниночкой.

Она спустила ноги с дивана и вышла в коридор.

Мать стояла посреди прихожей и держала в руках картонную коробку, перевязанную розовой атласной лентой. Коробка была большая, глянцевая, с золотым тиснением по углам. В свете лампочки без абажура она казалась почти праздничной, как подарок на Новый год, который ставят под ёлку, чтобы ребёнок гадал, что внутри.

Елена Сергеевна протянула коробку дочери двумя руками, торжественно, как вручают приз на школьной линейке.

— Открой.

Ниночка взяла коробку. Лента скользнула и упала на пол, свернувшись у ног матери розовой змейкой. Внутри, в папиросной бумаге, лежала кукла.

Она была фарфоровая. С кружевным фартуком, с розовыми щеками, с приклеенными ресницами и стеклянными голубыми глазами, которые открывались и закрывались, если куклу наклонить. Ниночка наклонила. Глаза щёлкнули — открылись, закрылись, открылись. Пустой, стеклянный звук.

— Нравится? — спросила Елена Сергеевна, уже зная ответ.

Ниночка молчала. Она смотрела на куклу и думала, что точно такую же мать привозила в прошлый раз, только в жёлтом платье. И в позапрошлый — в красном. У неё в комнате, на комоде, уже стояла целая коллекция: шесть кукол с одинаковыми лицами, но в разных нарядах. Они сидели рядком, выпрямив спины, и смотрели перед собой стеклянными глазами, не мигая, не двигаясь, не падая. Ниночка никогда с ними не играла. Она только иногда стирала с них пыль, потому что мать проверяла.

— Я просила машинку, — сказала Ниночка. — Чтобы играть во дворе. С мальчишками. Я кукол не люблю.

Она произнесла это ровно, без истерики, глядя не на мать, а на куклу. Слова вышли сами — негромкие, но отчётливые, как будто она репетировала их заранее. Может, и репетировала. Может, ждала этого момента с тех пор, как мать уехала, и представляла, как скажет правду и мать наконец услышит.

В прихожей на секунду стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном, во дворе, кричали мальчишки и стучал мяч — глухо, мерно, как сердце.

Елена Сергеевна вздохнула. Вздох был мягкий, терпеливый, такой, каким вздыхают учительницы, когда ученик в очередной раз не выучил урок, но они не сердятся, потому что заранее знали, что так будет.

— Не выдумывай, — сказала она, наклоняясь и поднимая с пола ленту. — Ты всегда любила кукол. Я лучше знаю.

Она повернулась к зеркалу и стала аккуратно сматывать ленту на пальцы — виток к витку. Ниночка стояла позади неё и видела в зеркале мамино лицо: спокойное, почти умиротворённое, с той самой улыбкой, которая не предполагала возражений, даже не допускала мысли, что кто-то может думать иначе. Мать сматывала ленту, и движения её были точны и неторопливы, как у хирурга, накладывающего шов.

— Ты моя девочка, — сказала она, не оборачиваясь. — Моя Ниночка. Я знаю, что тебе нужно. Я всегда знала. Иди, поставь куклу на комод, к остальным. И не сиди без дела, почитай книжку, которую я тебе дала.

Ниночка развернулась и пошла в свою комнату.