"Понервничал — вот тебе и давление".

"Понервничал — вот тебе и давление".

Иван Блеснов весь день пролежал в постели. Ему очень нездоровилось. Проснувшись рано утром, он заметно ощутил недомогание и боль. Давление шпарило вверх, монотонно стуча в виски. Иван полностью побледнел. Тошнило.

Супруга Ивана, Людмила — хрупкая, но вполне ладная баба — целый день не отходила от него ни на шаг. Она пичкала мужа различными лекарствами, чтобы хоть как-то нормализовать давление. Почти каждые два часа брала тонометр, подсаживалась к Ивану на край кровати и мерила давление.

— Слышь, Вань, а может, всё-таки давай я за Галькой сбегаю? — волновалась она, измученно глядя на Ивана. — Как-никак, а всё же медицинский заканчивала. Может, чего посоветует. Это ж не шутка. Вон у Милки Шмаковой тоже отец маялся с давлением, а потом как шмякнуло — и парализовало.

— Тьфу ты! — ругался Иван. — Типун тебе на язык! Чего ты мелешь-то?! У ней он пил безбожно, вот и шмякнуло.

— Ну, мало ли.

— Не надо. Я посплю малость, а к вечеру, глядишь, и отпустит.

— А ежели не отпустит? А вдруг хуже станет?

— Не каркай, твою мать! Мелешь тут…

— Ну, я не знаю… — тревожилась она. — Может, всё-таки…

— Никаких «всё-таки»… — тяжело вздыхал Иван и, что-то бормоча себе под нос, отворачивался лицом к стене.

Ближе к вечеру давление нормализовалось. Боль отпустила. Стало полегче. Даже сам Иван почувствовал некий прилив сил и бодрости.

Он, поёжившись, вылез из-под тёплого одеяла.

— Лежи, не вставай, — запричитала Людмила, подскочив к мужу.

— Мне уже лучше, — заверил её Иван, медленно поднимаясь с постели. — Я пойду воздухом подышу.

— Куда?!

— К реке, — успокоил он. — Посижу маленько на бережку. И так за целый день бока отлежал.

— Я с тобой, — воскликнула Людмила и засобиралась.

— Зачем? Что я, немощный какой-то, что ли…

— Да при чём тут это?

— А притом! Не переживай, я в порядке, — он медленно прошёл до порога, не спеша надел куртку, натянул сапоги. — Я ненадолго. Ты пока на ужин чего-нибудь сваргань.

— Может, я всё-таки с тобой пойду?

— Нет.

— Ну хорошо, — вздохнув, покорно согласилась супруга. Она прекрасно понимала, что спорить с ним бесполезно, он всё равно поступит так, как ему заблагорассудится.

Иван вышел из избы, прошёл огородом к реке. Глубоко вдохнув вечерний, пропитанный влажностью воздух, устало сел на сухую лесину. Пузырь солнца, налившись алой окисью, коснулся верхушек дальних гор. Ещё один день близился к закату. Становилось прохладно. Тени от гор потянулись по вольному простору полей. Звонко и беззаботно шумела горная река, бросаясь на каменистые берега. Вода её кристально чистая, прозрачная: на дне можно разглядеть каждый камушек, каждую песчинку. Красив и прекрасен мир в отблеске вечернего заката. В густой траве раздавался стрекот сверчков. Поодаль, вдоль берега, нахохлившись и громко вереща, бродили гуси. Где-то за околицей, причитая, галдели бабки, подгоняя коров хворостинками. Гнали их на вечернюю дойку, заодно сплетничали между собой. За цветущим косогором тарахтел трактор. Спорили мужики. Деревня готовилась ко сну.

Особенно вот такими летними вечерами, когда на небе за целый день не показалось ни облачка, приятно понаблюдать за закатом. Какая-то необычная, своеобразная сила наполняет вечер прошедшего дня великолепием и радушием. И, несмотря на вечернюю прохладу, становится внутри тепло и радостно. Хорошо жить и видеть эту, на первый взгляд, неземную красоту.

Иван сидел и с наслаждением любовался закатом. Он чувствовал, как новый прилив сил расходится по всему организму, проникая в каждую частицу его тела. А сердце ритмично билось в такт беспечному оркестру сверчков. Хорошо, невыносимо хорошо становилось на душе. И именно в такие моменты забываешь про всё плохое, распахнув настежь дверцы души только для хорошего. Отходят проблемы, болезнь и вся отрицательная энергия вместе с ними прочь.

Иван, откашлявшись, съёжился, сунув руки в карманы куртки. Его немного морозило. Он задумчиво любовался вечерней зорькой. На душе было до одури хорошо и приятно. «На Алтае самый целебный воздух!» — подумал он, улыбаясь прошедшему дню.

— Отдыхаешь? — раздался грубый, но очень знакомый голос за спиной.

Иван лениво оглянулся. Перед ним стоял Вовка Марьянов — худощавый, неотёсанный, со своими ненормальными понятиями бытия мужичок. Ещё с юности Вовка воспринял окружающий мир через донышко гранёного стакана. И по сей день он только так и продолжал любоваться им. Вовка на всю округу славился как заядлый тунеядец и пьяница. Он никогда за все свои сорок шесть лет ни разу не работал. Сидел всё на шее матери, которая воспитала его одного. Отца он никогда не видел и даже знать не знал, кто он и что за человек. А матушка никогда ему про него не рассказывала. Да и он шибко её не мучил своими расспросами.

Пил Вовка каждый божий день. Таскал у матери втихаря пенсию и пропивал. Мать, как ни боролась с этим, ничего у неё не выходило. Лишь украдкой плакала, жалуясь на судьбу-судьбинушку. Все жалели её, а Вовку ругали. Но ему было всё равно. Как пил, так и продолжал пить.

«Так намного легче жить, — пояснял он. — Абсолютно ничего не тревожит».

Народ в деревне изумлялся такому видению здорового мужика и, матерясь, уходил прочь.

Вовка, миролюбиво глядя на Ивана, нахально подмигнул ему. Он, как всегда, был навеселе. Из правого кармана брюк оттопыривалась бутылка водки.