"Позор на Тихой улице"

"Позор на Тихой улице"

Часть 1. Зерно

Город Глупов, о котором иному столичному жильцу не было ведомо, в ту осень стоял, как оплёванный. Листья с деревьев опадали не от ветра, а от всеобщей скуки, и даже речка Глуповица текла лениво, словно стесняясь своего неказистого названия. Но в ночь на седьмое ноября, когда в столицах, как потом скажут газеты, решались судьбы, в Глупове решалась судьба куда более важная – семейная.

В доме на Тихой улице, принадлежавшем отъезжему купцу второй гильдии, у его супруги Авдотьи Максимовны Петровой начались схватки. Не те, что на кулачных боях, а самые что ни на есть природные. Свечи в окнах горели до утра, и из распахнутой настежь форточки доносилось тяжёлое кряхтенье, перемешанное с ободряющим шёпотом повитухи Анисьи Тихоновны, женщины столь же древней и загадочной, как египетский сфинкс.

К рассвету всё стихло. На свет божий, в дымный рассвет глуповского дня, явился новый гражданин. Младенец. Здоровый, красный, с пухлыми кулачками и первым в жизни недовольным криком. Факт был налицо: родила.

Но факт, как известно, вещь скучная, лишённая узора. А узор любила вышивать в своём воображении соседка, Марфа Степановна Кулебякина, женщина с душой, похожей на старую, засаленную салфетку: всё чистое от неё отскальзывало, а впитывалось лишь пятна и крошки. Повитуха Анисья, выйдя на крыльцо умыть руки в жестяном тазу, только и молвила, стоявшей у забора:
— Ну, слава Тебе, Господи, отмучилась купчиха. Мальчишка.
И ушла, оставив на морозном воздухе не ответ, а вопрос.

Вопрос же, попав в сознание Марфы Степановны, немедленно пустил корни. «Ночные роды, — прошептали её тонкие, поджатые губы.

– Не к добру это. Всякая тварь днём родит, человек, птица, зверье всякое! А ночью кто? Совы да… нечисть разная».

Мысль, как зёрнышко, упала в благодатную почву. Через час, нагнав у колодца молочницу Аграфену, Марфа Степановна уже сообщала с таинственным видом:
— Слышала, у нашей Авдотьи-купчихи… ночью.
— Ночью? ахнула молочница, у которой жизнь была столь бедна событиями, что даже сбежавшая кошка считалась происшествием.
— Да как же так?
— А так, многозначительно отвечала Марфа Степановна, поправляя платок. — Муж-то где? В отъезде, по коммерции. Месяц уже нету. А она… ночью. Знать, кто-то другой поторопился.

И понеслось...

Часть 2. Всходы

К полудню слух, словно ядовитая плесень, разросся по сырым стенам базара. В булочной у Сысоя Пантелеича, откуда пахло тёплым тестом и человеческой пересудливостью, обсуждали не свежесть калачей, а свежесть новостей:
— Слыхал? У Петровых прибавление.
— Ночное?
— Самое что ни на есть! Говорят, акушерка вышла, лицо будто зелёное. Не иначе как знает что.
— А Петр-то Семёныч в отлучке! смаковал кто-то.

— Интересно, от кого же?
— Да от кого, от кого… От телеграфиста Сидорова! Он ведь по ночам на линии! Тихий такой, глазастый… удобно!…

Зародившись, сплетня требовала подтверждения. И вот однажды купчиха Авдотья, выйдя за порог своего дома, двинулась по Тихой улице, будто сквозь строй. Пространство вокруг неё кривилось и пустело: лавочники замирали у прилавков, соседки пятились в калитки, перешёптываясь кусками фраз: «вот она…», «как глянуть-то…», «без стыда…». А из-за угла донесся сдавленный, плюгавый свист будто дразнили не женщину, а чужую, забегшую во двор собаку. Проходившая мимо старушка фыркнула и прошипела сквозь беззубый рот: «Срамота-а…»

В здании управы, высоком и тоскливом, с лестницами, пахнущими пылью и мышиным страхом, слух долетел в виде готовой канцелярской отравы. Мелкий чиновник, тонувший в бумажном море, с наслаждением внёс в подшивку для «Глуповских ведомостей» аккуратную запись казёнными чернилами: «В народе имеют хождение неблаговидные толки касательно законности происхождения младенца мещанки А. Петровой». Бумажка эта, по извращённой логике бюрократии, вместо газетного листа прилипла к папке с грифом «Секретно» для станового пристава.

Курьер, не глядя, сунул её в кожаный портфель, и слух, обряженный в казённую форму, отправился в путь.

Придя домой, Авдотья не рыдала. Она плакала тихо и безнадёжно, как плачут от физической боли: слёзы текли сами, без звука, растворяя в солёной горечи и фырканье у колодца, и тот собачий свист. Она задавалась лишь одним вопросом, глупым и безответным: «Почему?.. За что?..»

Часть 3. Стебель

Кабинет станового Поликарпа Сидоровича был обставлен с тяжёлой основательностью: дубовый стол, тёмный портрет государя, запах сургуча и старого сукна. Сам становой был похож на добротный сейф: массивный, замкнутый, с внушительными усами-запорами. Он не ловил преступников — он коллекционировал подозрения. Увидев бумажку, он не возмутился, а внутренне просиял. Наконец-то дело с перчинкой! Не грубое хулиганство, а тонкая, почти интеллектуальная порча нравов. Это давало пищу для долгих, уютных размышлений у камина.

Он вызвал повитуху Анисью, женщину, всю жизнь простоявшую у чужого порога жизни и смерти и оттого вечно дрожавшую, как осиновый лист. Топчась на пороге, она видела перед собой не защитника порядка, а воплощённую кару.
— Признавайтесь, матушка, чьих кровей младенец? — гудел становой, наслаждаясь её испугом, как гурман редким вином.
Та, запутавшись в словах, в оправдание своё пробормотала:
— Да Бог его знает, ваше благородие… Родился как все… Только глазки… Глазки-то, пожалуй, не купеческие… а такие… дикие…

Эту роковую оговорку в щель двери, украшенной потёртым сафьяном, подслушал молодой рассыльный, Федька. У него были уши, настороженные, как у зайца, и душа, алчная до любой городской новизны. К вечеру, когда над Глуповом спустился сизый, промозглый туман, слух мутировал, обзавёлся клыками и шерстью: «У купчихи Авдотьи сын родился с волчьими глазами! Не от мужа! От оборотня!»

Часть 4. Цветение и Смрад

С этого момента слух оторвался от берега реальности и поплыл в открытое море коллективного мифотворчества. Его уже не обсуждали — им дышали. Он стал воздухом, которым была наполнена утроба города.

«У купчихи сын с глазами не от мужа!» летело с крыльца на крыльцо.
«Говорят, глаза волчьи!» —добавляли на базаре, для пущей важности.
«От телеграфиста! У того глаза, как у волка, ночные, страшные!» — ставили окончательную, железную точку.

В трактире «Утлый чёлн», пропахшем дешёвым табаком и тухлой рыбой, консерваторы, попивая сивуху, качали головами: «Выродок! Безотцовщина! Купецкой крови ни стержня, ни души. Сгниёт, как яблоко с червоточиной».
Когда молодая купчиха, побледневшая от бессонных ночей, проходила мимо трактирного крыльца, двое подвыпивших молодцов, подстёгиваемые хохотом из толпы, подбежали сзади. Один дерзко дёрнул её за подол дорогой шерстяной юбки, заставив вскрикнуть и споткнуться. Едва она, красная от стыда и ужаса, отшатнулась, из окна второго этажа над её головой хлюпнуло и разлилось вонючее жёлтое пятно. Кто-то, недолго думая, выплеснул прямо на неё ведро помоев. Гнилая капустная вонь, смешанная с чем-то ещё невыразимо мерзким, облила её плечи и волосы. В стоявшей вокруг тишине раздался один-единственный сдавленный всхлип — её собственный.

Либералы, собиравшиеся в читальне, заваленной непрочитанными журналами, видели в этом историю для передовицы: «Жертва косных устоев! Бедная птаха в клетке из предрассудков! Надо её поддержать гласностью!»
Патриоты, толстые лавочники с багровыми лицами, кипели негодованием за купца Петра Семёныча, столпа и кормильца: «На нашего благодетеля клевета подлейшая! Не покупать в его лавке ни пуговицы!»

А на задворках, у забора скотного двора, уже шептались о «волчьей стае», которая придёт и сметёт старый порядок. Младенец в их устах превращался то в жертву, то в будущего тирана, то в знамение апокалипсиса.

Город раскалывался, как подмороженное бревно. Треск стоял в воздухе: рвались давние дружбы, летели звонкие пощёчины в трактирах, скрипели перья, выводящие анонимные доносы. Авдотьин дом на Тихой улице стоял, как остров в бушующем море пустословия, а его хозяйка отмывалась в бане до кровавых ссадин, но запах общественного презрения, казалось, въелся в кожу навсегда.