"Стеклянный эфир. Осколки пустоты"

Глава 1. Стеклянные сумерки и ржавые надежды

Нижние ярусы Башни никогда не знали настоящего солнца. Здесь утро определялось не рассветом, а моментом, когда по огромным эфирным трубам начинал бежать ток, заставляя старые лампы под потолком гудеть и мигать мертвенно-жёлтым светом.

Я проснулась от того, что трещина на запястье заныла. Это была старая отметина — память о неудачном эксперименте с эфирным фильтром три года назад. В этом мире каждый из нас понемногу становился витражом. Кто-то превращался в прекрасную статую в верхних садах, а кто-то, как я, просто обрастал сетью золотистых шрамов, которые чесались перед штормом.

— Опять давление скачет, — пробормотала я, поднимаясь с узкой койки.

Моя «квартира» была одновременно и моей мастерской. Стеллажи, забитые деталями, разобранные редукторы, кучи медной проволоки и вечный запах машинного масла. Для кого-то это свалка, для меня — единственное место в Башне, где я была хозяйкой.

Я подошла к умывальнику. Вода шла тонкой ржавой струйкой. Взглянув в мутное зеркало, я увидела своё отражение: рыжие волосы, вечно испачканный лоб и глаза цвета изумруда, которые сейчас казались усталыми. Я была Иверни — механиком, который может починить даже то, что официально считается мусором.

Сегодняшний план был прост: закончить ремонт стабилизатора для старой Марты из соседнего блока и, если повезёт, раздобыть пару свежих фильтров для респиратора. Эфир в воздухе внизу становился всё плотнее. Если долго дышать им без защиты, лёгкие со временем превратятся в хрупкую крошку.

Я натянула свой верный кожаный жилет, проверила карманы — гаечный ключ на месте, отвёртка тоже. Прежде чем выйти, я бросила взгляд на закрытый сейф в углу. Там не было ничего запретного. Пока. Но чувство тревоги не покидало.

Выйдя на улицу — если так можно назвать узкий технический коридор, забитый паром и криками торговцев — я сразу почувствовала ритм Башни. Огромный железный улей жил своей жизнью. Наверху, за сотни метров бетона и стали, жили «чистые» — те, чья кожа сияла здоровьем. А здесь, внизу, мы были лишь топливом для этого колосса.

— Эй, Ив! — крикнул беззубый старик Ганс из лавки напротив. — Твой стабилизатор вчера опять искрил! Мои куры чуть не ослепли!

— Значит, куры будут нестись при свете, Ганс! — отозвалась я, не оборачиваясь. — Приноси, посмотрю, когда будет время. Но за запчасти платишь сам.

Я шла мимо огромных поршней, которые качали эфир ввысь. Каждый их удар отдавался в подошвах моих ботинок. Мир вокруг был серым, ржавым и до боли знакомым. И я ещё не знала, что этот привычный уют скоро разобьётся вдребезги...

Я опустилась на колченогий табурет перед верстаком. Лампа над головой в очередной раз мигнула и выдала серию надсадных щелчков. Стабилизатор Марты — груда потемневшей меди и изъеденных коррозией пластин — смотрел на меня с немым упрёком. Для большинства обитателей Нижних ярусов это был просто хлам. Но я видела его иначе. Стоило мне закрыть глаза и коснуться холодного корпуса, как мир вокруг затихал. Я сделала глубокий вдох, позволяя запаху старой смазки и пыли заполнить лёгкие. Мои пальцы, загрубевшие от вечной работы с металлом, скользнули по стыкам. Там, под слоем ржавчины, еще теплилась жизнь. Тонкая струйка эфира, запертая в изношенных жилах прибора, пульсировала в такт моему собственному сердцебиению. Это была моя маленькая тайна: я не просто чинила гайки, я чувствовала «боль» машин.

— Ну же, покажи мне, где застряло, — прошептала я.

Я приоткрыла внутренний клапан своей магии — совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы золотистые нити на моих ладонях начали едва заметно светиться. Это было опасно. Если бы мимо проходил патруль Ловчих и заметил использование активного эфира без лицензии, меня бы не спасли никакие оправдания. Но здесь, в глубине моей конуры, я могла позволить себе этот риск. Внутренности стабилизатора отозвались тихим звоном. Я увидела это: крошечный осколок «стекла» — застывшего эфира — застрял в распределительном узле. Он был острым, как бритва, и с каждым оборотом шестерни царапал механизм, вызывая те самые искры, о которых ныл Ганс.

— Нашла тебя, — я аккуратно подцепила осколок тонкими щипцами.

Работа требовала ювелирной точности. Один неверный жест — и хрупкая деталь могла лопнуть, превратив мои руки в кровавое месиво из плоти и стеклянной крошки. Пот катился по виску, но я не смела пошевелиться. В этот момент я была частью этого прибора. Я чувствовала его напряжение, его сопротивление. Наконец, кристалл поддался. Я бросила его в специальную баночку со свинцовой крышкой — такие «отходы» были ядовиты, но на чёрном рынке за них можно было выручить пару медяков. Стабилизатор вздохнул. Его гул стал ровным, почти музыкальным. Золотистое свечение на моих руках погасло, оставив после себя привычную ломоту в суставах.

Я откинулась на спинку табурета и вытерла лицо рукавом. Моя работа была вечной борьбой с энтропией. Башня медленно разрушалась, эфир становился всё более нестабильным, а люди — всё более хрупкими. Мы все были как этот стабилизатор: держались на честном слове и старых заплатках. В углу мастерской стоял старый граммофон, который я собрала из трёх разных моделей. Я подошла к нему и опустила иглу на пластинку. Из трубы полились хриплые звуки старого джаза — музыки времён, когда Башня ещё не была единственным прибежищем человечества. Эта музыка была моим единственным связующим звеном с «Верхами», о которых рассказывал мой дед. Он говорил, что там, над облаками, есть небо, которое не ограничено стальным куполом, и что эфир когда-то был не проклятием, а даром.