"Ведьмак Бонарт"

1 глава. Ведьмак Бонарт.

Глава I. Серебро и тишина

Бонарт ненавидел рассветы.

Не потому что они были красивыми — к красоте он давно относился с подозрением. И не потому что рассветы несли надежду — надежду он считал роскошью для тех, кому есть что терять. Рассветы он ненавидел за другое: в это время кровь особенно хорошо видна.

Роса цеплялась за траву, за сапоги, за край плаща. Она впитывала тёмные пятна медленно и жадно, будто сама земля не возражала против убийства. Мир не был невинен — он просто умел притворяться.

Бонарт стоял на краю поляны и молча проверял ремни доспеха. Движения были спокойные, почти ленивые, но в них не было ни одной лишней секунды. Всё, что он делал, он делал так, будто уже делал это тысячу раз — и, возможно, именно поэтому был ещё жив.

Доспех был простым: кожа, металл, никаких гравировок, никаких гербов. Ведьмаку не нужны символы. Его узнают и так. По глазам. По походке. По тому, как вокруг него становится тише.

Длинные чёрные волосы были стянуты кожаным шнуром. Ухоженные — не из тщеславия, а из практики. Волосы, попавшие под клинок или когти, — плохая причина умереть. На лице — старая щетина, несколько шрамов, которые уже никто не считал. Самый заметный тянулся от виска к щеке, бледный, как память, к которой не хочется возвращаться.

За спиной — серебряный меч.
На поясе — стальной.

Старый порядок. Не из школы, не из книжек. Из опыта и ошибок. Если перед тобой человек — сначала сталь. Если не человек — серебро. Перепутаешь — долго не поживёшь.

— Оно там… — голос старосты дрогнул, не дойдя до конца фразы.

Бонарт не повернулся сразу. Он знал этот голос. Знал этот страх. Люди всегда говорили одинаково, когда нанимали ведьмака: будто сами боялись, что слова привлекут беду.

— Где именно? — спросил он спокойно.

— В овраге, — староста махнул рукой и тут же отдёрнул её, словно боялся, что направление запомнят. — По ночам воет. Сначала скот… потом людей. Троих уже утащило.

— Детей? — уточнил Бонарт.

Староста сглотнул.

— Пока нет.

— Пока, — повторил Бонарт без интонации.

Он наконец повернулся. Староста был низкий, сутулый, с руками, в которых было больше земли, чем крови. Такой не врёт — такие молятся, чтобы всё закончилось чужими руками.

Мешочек с монетами перекочевал в ладонь ведьмака. Тяжёлый. Тёплый. Чужой. Он не пересчитывал. Деньги всегда одинаковы — они пахнут страхом и облегчением.

— Если оно разумное — я попробую поговорить, — сказал Бонарт.

— Поговорить?.. — староста моргнул. — С этим?

— Иногда это дешевле, — ответил ведьмак.

Он развернулся и пошёл к оврагу, не оглядываясь. Люди редко любят смотреть, как их проблемы уходят. Ещё реже — как они возвращаются.

Овраг был узким, сырым. Земля там была тёмной, будто её долго поили падалью. Запах стоял густой — гниль, шерсть, кровь. Вурдалак. Старый. Голодный. И, судя по следам, уже перестал различать добычу.

Бонарт остановился и положил ладонь на рукоять серебряного меча.

— Выходи, — сказал он негромко. — Я не пришёл красть твою территорию.

Ответом был рык.

Вурдалак выскочил резко, без предупреждения — как мысль о смерти, которая всегда приходит не вовремя. Кривое тело, вытянутые лапы, пасть, полная жёлтых клыков. Когда-то это было человеком. Теперь — бухгалтерией ошибок.

Серебро вышло из ножен без звука.

Удар был один. Чистый. Без злобы, без лишнего движения. Голова отделилась от тела так легко, будто сама хотела упасть.

Тело рухнуло в грязь и дёрнулось ещё раз — по привычке.

Бонарт стоял над ним несколько секунд, прислушиваясь к миру. Мир молчал. Значит, всё.

Он вытер клинок о траву, медленно, аккуратно.

— Прости, — сказал он телу. Не из жалости. Из уважения к тому, кем оно когда-то было.

Он убрал меч и пошёл обратно.

Рассвет окончательно вступил в свои права. Птицы запели. Трава блестела. Мир выглядел почти честным.

Бонарт знал лучше.

Мир стал немного чище.

Ненадолго.

......

Дорога была дрянной.

Не «плохой» — именно дрянной, из тех, что будто специально ведут через места, где мир забывает притворяться цивилизованным. Глина липла к сапогам, колёса редких телег оставляли глубокие, кривые раны в земле. В канавах стояла тёплая вода, пахнущая гнилью и старыми испражнениями. Здесь легко было умереть — и ещё легче исчезнуть.

Бонарт шёл пешком.

Корету он продал в ближайшей деревне — лошадь была старая, да и не любил он ехать, когда тело ещё помнило бой. Пешком проще думать. И сложнее застать врасплох.

Он почувствовал присутствие раньше, чем увидел.

Это было не ощущение опасности — к ней он привык. Это было узнавание. Как запах, который невозможно спутать. Как старая рана, занывшая без причины.

Ведьмак.

Бонарт остановился.

— Выходи, — сказал он спокойно, не поворачивая головы. — Я тебя уже узнал.

Смех раздался справа — тихий, неприятный, будто кто-то царапал ногтем по стеклу.

— Всё такой же самоуверенный, — сказал голос. — Даже трогательно.

Он вышел из-за валуна медленно, демонстративно не спеша.

Златовласка.

Когда-то они были в одной школе. Когда-то — если это слово вообще применимо к ведьмакам — почти друзьями.

Златовласка был высоким, худым, слишком худым даже для мутанта. Длинные светлые волосы спадали на плечи неровными прядями, будто он нарочно не давал им выглядеть аккуратно. Лицо — острое, насмешливое, с вечной полуулыбкой человека, который всегда знает что-то мерзкое про собеседника.

Глаза — янтарные, мутные. В них не было усталости. Только интерес.

— Ты выглядишь плохо, Бонарт, — продолжил он. — Стареешь. Или просто слишком часто оставляешь врагов живыми?

Оружие у него было странное.

Не меч. Не сабля. Не катана — вообще ничего привычного.

Цепной серп.

Короткая рукоять, от неё — тяжёлая цепь, а на конце изогнутый, широкий серп с зубчатым краем. Серебро и сталь сплетались в нём так, что оружие подходило и для людей, и для тварей. И было ужасно неудобным — если ты не знаешь, как им пользоваться.