"Хранитель лунного цветка".

Глава 1: Свет сквозь туман.

Ночь над горами никогда не была обычной. Здесь, на самой границе обитаемого мира, где заканчивались проторенные тропы и начинались владения древних сил, само время текло иначе. Луна, тонкая и острая, как лезвие кинжала, медленно поднималась из-за зубчатых пиков, окрашивая небо в глубокий синий цвет, переходящий в черноту у самого зенита. Её серебряный свет падал на склоны, выхватывая из мрака очертания исполинских елей, чьи вершины уходили так высоко, что, казалось, подпирали само небо.

Древний лес затаил дыхание.

Это было место, не терпящее суеты. Мох, растущий здесь, достигал толщины в мужскую ладонь, мягкий и влажный, поглощающий звуки шагов. Стволы деревьев, покрытые причудливыми наростами и лишайниками, напоминали колонны забытого храма - храма, который строили не люди и не для людей. Воздух здесь был тяжелым от влаги и магии, настолько густой, что, казалось, её можно было черпать ладонями, как воду из родника. Туман стелился между корнями плотным молочным ковром, скрывая тропы от незваных гостей, заставляя их блуждать по кругу, пока силы не покидали их, и они не поворачивали назад - если, конечно, лес был милостив.

Со Юнь стоял на самом краю обрыва, там, где гранитная скала обрывалась вниз на сотню чжанов, и даже смелая птица не рискнула бы вить гнездо на этой отвесной стене. Его высокая, поджарая фигура в длинной чёрной мантии казалась частью ночной тени - одной из тех, что обитают здесь с незапамятных времён, охраняя покой этого края. Мантия была сшита из тяжелого шелка, такого темного, что в лунном свете на его складках не играли блики, лишь поглощали свет, делая Хранителя почти невидимым. Только приглядевшись, можно было заметить едва различимые руны, вышитые серебряной нитью вдоль подола и ворота - древние знаки защиты, которые слабо мерцали в такт его дыханию.

Подол мантии тихо шуршал, касаясь высокой травы, что росла на самом краю пропасти, наперекор всем законам природы. Ветер, привыкший гулять здесь свободно, сегодня притих, словно тоже ожидал чего-то. Только изредка он приносил запах горной смолы, влажной коры и далёкого снега - того вечного снега, что лежал на северных пиках даже в самый жаркий летний месяц.

Длинные чёрные волосы Со Юня, прямые и блестящие, как полированный обсидиан, рассыпались по плечам и спине, иногда закрывая лицо - точеное, с резкими скулами и на удивление пухлыми губами, которые он привык плотно сжимать в молчании. В его облике читалась суровая выдержка тридцатилетнего мужчины, но глаза говорили о большем. В них застыла та особенная глубина, что приходит только к тем, кто провёл долгие годы в полном одиночестве, кто научился слышать тишину и различать в ней голоса, недоступные обычному слуху. Его брови, тёмные и прямые, были чуть сведены к переносице - не то от постоянной сосредоточенности, не то от давней привычки всматриваться в туман, пытаясь разглядеть то, что не хочет быть найденным.

В его ладонях, сложенных чашей, сиял Лунный цветок.

Со Юнь держал его бережно, как мать держит новорождённого - с осторожностью, граничащей с благоговением. Лепестки цветка, прозрачные, как тончайший шёлк, переливались фиолетово-голубым светом, создавая вокруг себя мерцающее сияние, похожее на северное сияние, заключённое в крошечную чашу. Каждый лепесток был уникален: одни сияли глубоким сапфиром, другие - нежной лавандой, третьи же были почти прозрачными, с едва заметной голубизной, как чистая горная вода. А в самом центре золотистая сердцевина пульсировала мягким, тёплым светом в ритме его собственного сердца.

Со Юнь опустил взгляд на цветок, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на усталость. Десять лет он охранял это чудо, впитывая его свет, привыкая к ритму его дыхания. Десять лет тишины, прерываемой лишь шумом ветра да редкими криками ночных птиц. Он знал каждый камень на этой тропе, каждый изгиб корней, каждую травинку. Лес стал его домом, его крепостью, его тюрьмой.

- Ещё сто лет тишины, - негромко произнёс он, и его голос - низкий, с бархатистой глубиной, привыкший к молчанию - прозвучал в ночи подобно далёкому раскату грома. Он говорил не для того, чтобы его услышали, а чтобы не забыть звук собственного голоса. Чтобы помнить, что он ещё человек, а не просто тень, приставленная к этому цветку.

Слова растворились в тумане, не найдя ответа. Лес молчал, и это молчание было привычным, почти уютным. Со Юнь уже собирался вернуться в свою обитель - небольшую хижину, искусно встроенную в крону исполинского дерева, где его ждал остывший чай и стопка старых свитков, которые он перечитывал уже в сотый раз, - как вдруг тишина, эта вечная, нерушимая тишина его владений, разорвалась.

Звук был резким, чуждым, не принадлежащим этому месту. Хруст ломающихся веток - не тех сухих, что падают с деревьев сами собой, а живых, молодых, которые не сдаются без борьбы. Затем послышалось тяжелое, рваное дыхание - дыхание того, кто бежал долго, кто потратил последние силы, но продолжал двигаться вперёд, потому что остановка означала смерть. И ещё - звон, едва уловимый, металлический, словно где-то в темноте звенела сбруя или оружие.

Со Юнь мгновенно обернулся. Его рука инстинктивно легла на пояс, где под складками мантии скрывалась рукоять кинжала - короткого, идеально сбалансированного клинка из лунной стали, который он не обнажал уже три года. Левая рука, всё ещё держащая цветок, сжалась сильнее, и светящаяся сердцевина на мгновение вспыхнула ярче, словно почувствовав тревогу Хранителя.

Туман перед ним колыхнулся, и из его густой молочной пелены, спотыкаясь и хватаясь за стволы деревьев, выбежала девушка.

Со Юнь никогда не видел подобного зрелища за все десять лет своего одиночества. Она появилась внезапно, словно лес сам вытолкнул её из своего чрева, устав сопротивляться её упрямству. Девушка тяжело дышала, её грудь бурно вздымалась под свободной одеждой, и каждый вдох давался ей с трудом, с хрипом, будто в лёгких застрял холодный горный воздух.

Она была одета странно, не по-женски. На ней была мужская рубаха из грубого льна, такого плотного, что она, должно быть, защищала от ветра в отличие от любой тонкой ткани. Рубаха была ей велика на несколько размеров: ворот сползал с плеча, открывая худую ключицу, рукава были несколько раз подвернуты, чтобы не мешать движениям, а подол доходил почти до колен, скрывая штаны из тёмной, выцветшей ткани. Поверх всего этого была накинута тяжёлая дорожная мантия - когда-то, наверное, добротная, из плотной шерсти, но теперь изодранная в клочья. Мантия была забрызгана грязью, иссечена шипами кустарника, а на левом плече зияла длинная прореха, словно кто-то пытался схватить её и удержать.