"Я хозяйка господина"

«Цена приличия»

Стены просторного дома, которые должны были стать крепостью для двоих, внезапно пропитались ядовитым ароматом дорогого парфюма госпожи Гринберг и её ледяным презрением. Ужин тянулся вечность, Тяжелый дубовый стол, уставленный серебром и фарфором Марта чувствовала, как в горле застревает кусок запеченного мяса — сухого и безвкусного, как и все наставления этой женщины. Воспоминания о первой брачной ночи оживали ядовитыми всполохами: унизительный стук в дверь, властный голос матери, прерывающий их неловкую близость, и растерянность Свекровь сидела во главе, выпрямив спину так, словно в ее позвоночник вставили стальную спицу, и ее взгляд, холодный неустанно препарировал каждое движение невестки. превращаясь в изощренную пытку: звон серебра о фарфор напоминал Марте звук затачиваемого ножа, а пристальный взгляд матери мужа лишал воздуха, заставляя заново проживать тот кошмарный медовый месяц под надзором.

Марта чувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к коллекционному бархату, пока Эрик, игнорируя материнского гнева, не коснулся её шеи. Его губы были горячими, контрастируя с холодом, веющим от главы стола в его движениях больше не было той рабской покорности, которую в него вбивали годами.

Он потянулся к ней, якобы поправляя выбившуюся прядь медных волос, но его губы впились в шею обжигая коротким, жадным поцелуем. — Эрик… тише, — выдохнула Марта, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. — Твоя мать увидит…

— Ну и пусть, — его голос, обычно мягкий и заботливый сейчас вибрировал низкими, властными нотами, которые Марта сама в нем взрастила, шаг за шагом превращая «маменькиного сынка» в своего личного господина в их уединенной спальне

— Эрик, веди себя прилично! — Голос мисс Гринберг разрезал пространство, Она смотрела на сына с неприкрытым отвращением, видя в его преображении лишь тлетворное влияние «этой девки». – Твоя несдержанность граничит с вульгарностью, которой, я вижу, тебя успели обучить за эти месяцы. Голос матери, донесшийся снизу, был полон ярости и яда.

Но Эрик уже не был тем безвольным отражением слуги материнских амбиций. Ощутив жар Марты и увидев покрасневшие щёки он скользнул рукой под стол, его пальцы уверенно собственнически сжали её талию. Это был вызов, брошенный прямо в лицо женщине, которая привыкла распоряжаться его душой и телом. Его вздох, тяжелый и усталый опалил ухо Марты, обещая иную реальность — ту, где нет места нотациям она чувствовала, как в нем борется старый страх перед матерью и новая, взращенная ею сила хозяина. Тогда Марта, не выдержав этого электрического напряжения, сорвалась с места и взлетела по лестнице, её смех прозвучал колокольчиком рассыпался по мраморному холлу Эрик нагнал её в тени коридора, его тело навалилось сверху, прижимая её к холодной стене с первобытной жадностью. Он тяжело дышал, его зрачки расширились, поглощая остатки здравого смысла. Она не дала ему опомниться: Она запустила пальцы в его волосы, притягивая к себе для глубокого, влажного поцелуя, одновременно с этим ее свободная рука скользнула вниз, находя под тканью брюк ствол её пальцы скользнули вниз, уверенно и бесстыдно лаская его твердый, наряженный член сжимая его через ткань заставляя его спину выгнуться, а из горла вырваться глухой, надрывный стон.

— Поймай меня, если сможешь, господин, — прошептала она, господин, — прошептала она, ускользая из его объятий и оставляя его стоять в полумраке, дезориентированного он с трудом перебрался от стены к перилам.

Внизу послышался шум отодвигаемого стула и резкие шаги. Элеонора стояла у подножия лестницы, её лицо исказилось в гримасе брезгливости, превращаясь в маску античной фурии.

— Посмотри на себя, Эрик! — выкрикнула она, и её голос дрожал от ярости. — Ты превратился в послушного пса этой уличной проститутки. Ты посмотри на нееОна вертит тобой, как хочет как последняя продажная тварь! Эта шлюха вытравливает из тебя всё достойное, что я закладывала годами!

Эрик стоял на верхней площадке, его рука всё еще судорожно сжимала перила, а в глазах плескалось опасное сочетание вожделения и закипающего протеста против женщины, которая посмела осквернить их личное пространство своим ядом и оскорбить его жену. Он медленно повернул голову к матери, и его голос, обычно мягкий, теперь прозвучал пугающе низко: — Мама, ты сейчас же извинишься перед моей женой до того, как я потеряю остатки своего «приличия. Иначе ты покинешь этот дом. – извиниться!? Ты позволяешь этой манипуляторше позорить наш род прямо у меня на глазах! своими дешевыми трюками!

Марта замерла за закрытой дверью в спальню чувствуя, как игривый азарт сменяется ледяным холодом. Свекровь не просто кричала — она пыталась разрушить тот хрупкое что они ещё не успели построить Эрик стоял внизу, тяжело дыша, его взгляд метался между разъяренной матерью и спальней

— Довольно, — отрезал он. Его голос не был громким, но в нем прозвучал металл, заставивший миссис Гринберг замолчать. — Ты всегда говорила о достоинстве, мама. Но сейчас единственная, кто ведет себя недостойно — это ты. — он сделал паузу, и его глаза потемнели от едва сдерживаемого гнева, — Марта не манипулирует мной. Она — единственная, кто увидел во мне человека. И если ты еще раз назовешь мою жену тем словом... ты больше никогда не переступишь порог этого дома. Даже в качестве гостя.

Он не пошел, он практически взлетел по лестнице оставив мать оцепеневшую в ступоре от поведения её сына. Марта стояла у окна спальни, обхватив себя руками. Когда дверь распахнулась, она обернулась, ожидая увидеть на его лице тень сомнения или вины. Но в его глазах был только огонь.

Эрик в два шага преодолел расстояние между ними, обхватывая её лицо ладонями. Его поцелуй был не просто страстным — это была попытка заставить ее забыть о прерванном прекрасном вечере.

— любимая.. — прошептал он ей в губы, его пальцы уже нетерпеливо расстегивали пуговицы на её платье. — Покажи мне... покажи мне еще раз, как ты умеешь воспитывать своего «господина».