Рабочая Тетрадь Бориса Казанова

Борис Казанов

Бесшабашный, в весёлых разговорах, болтал о гонорарах, о новой книге, выходящей в лучшем издательстве СССР. Книге, которую ты написал, которую ты любишь, хоть у тебя в душе уже вторая - и, быть может, гораздо лучше: тебе говорят «счастливчик» - так ты, не о чём не ведая, назвал один из рассказов….
Для иллюстрации пригодится ещё одно воспоминание, относящееся к концу 60-х, когда я впервые появился в "Советском писателе", где лежала моя рукопись "Осень на Шантарских островах". Я мало надеялся на её издание, внутренне замирал от мысли, что её вернут. И вдруг мне сообщают, что есть положительное редакторское заключение.
Я не знал кто такой И. Жданов и там удивились: как так? Это же известный поэт! - сняли со скрепок его рецензию и отдали мне. Я бродил по Москве с угольями его слов, сказанных обо мне, счастливый до головокружения.
Так вот: поздно вечером, перелистывал вёрстку, где знаешь каждое слово - когда писал. Какая была погода; как было трудно писать - без работы, в холодной комнатке, на зарплату жены и кое-какие гонорары. Когда 1-2 человека верили в тебя, но не настолько, что у тебя вскоре возьмут эту книгу в Москве.
Вдруг задумываешься, как трудно всё это тебе досталось, какую школу жизни, страха ты прошёл, и научился ничего не бояться, хоть ты по натуре не герой, и, наверное, с твоей стороны это был настоящий подвиг: эти поездки на Дальний, открытие страны, в которой ты, обездоленный - весёлый, почитаемый друзьями и девицами - но внутри так чувствующий обездоленность, с раной в сердце, незаживающей едва ли с детских воспоминаний.

Из биографии

Борис Казанов, настоящее имя Борис Михайлович Лапицкий, родился в 1938 году, в деревне Рясна, в Белоруссии. Во время второй мировой войны, уже в эвакуации, мать отдала меня в возрасте 2.5 года в детский приют. Больше я матери не видел и её не помню. На Урале, в глубине России, меня через несколько лет отыскали в детском доме дед с бабкой. Вместе вернулись в Рясну -1946 г., где оказались единственными евреями, которые уцелели во время войны. Мы жили в ужасающей нищете, среди населения, развращенного войной и ненавистью к евреям, даже мертвым, расстрелянным в Лисичьем рву. Мальчишки, с которыми я учился в школе, дети бывших полицаев или родившиеся от оккупантов, разбивали камнями окна в нашем доме. В этом доме с разбитыми стеклами я написал свое первое стихотворение 'Весна'. Выведенное большими детскими буквами на листке из школьной тетради, оно было опубликовано в Москве, в 'Учительской газете'. Этот успех словно явился с другой планеты. Я почувствовал, что у меня есть оружие, чтобы противостоять судьбе, какой бы тяжелой она ко мне не была.

1957 - 1962.

Помню свой страх после смерти Сталина: что теперь, без отеческой опеки вождя, мне не позволят поступить в институт. Типичная генетическая тяга галутного еврея к высшему образованию, как к некой подставке к унизительной 'пятой графе'. В действительности, как я потом узнал, евреев придерживали лишь на факультет русского и белорусского языка и литературы. Но туда я как раз и поступал. Все решило мое сочинение на свободную тему, оно очень понравилось членам приемной комиссии. Я 'расписался', члены приемной комиссии столпились за моей спиной, комментировали и даже исправляли по ходу мои грамматические ошибки.
Поначалу было нелегко жить на крошечную стипендию. Ведь некому было мне помочь. Потом я освоился и начал зарабатывать: публиковал статьи и рассказы в местной газете, подрабатывал во время каникул спасателем на лодочной станции, инструктором по физкультуре в детских лагерях отдыха. Несколько раз уезжал со студенческими отрядами в Казахстан на уборку урожая. Тогда по инициативе Хрущева в тех краях осваивали нетронутые целинные земли. Можно еще упомянуть про золотую медаль. Завоевал ее, победив на студенческих соревнованиях по боксу в Ленинграде.
Счастливые, в общем, были годы, хотя не оставили никакого следа на бумаге. Наверное, были отодвинуты грядущими более сильными впечатлениями. То же самое можно сказать и о приобретенной профессии учителя. Я так и не воспользовался своим дипломом, ни одного дня не проработал в школе.
И все же это были не потерянные годы. Они избавили меня от многих комплексов Рясны. Бокс приучил к риску, бесстрашию, я стал самоуверенным, - даже, пожалуй, чересчур.

Минск: перемена пути — 1964 г.

Только фантастической верой в удачу можно объяснить мой самоличный переезд в Минск, – без работы, квартиры и прописки. Не имея никакого литературного опыта, я принялся за книгу, чтобы немедленно прославиться. Писал в редакции детской газеты, где меня знали и давали ключ на ночь. Днем отсыпался у друзей, смело одалживал деньги «под книгу». Ведь я не сомневался, что ее издадут! Действительно, книга вышла, и я рассчитался с долгами. Никакой славы она мне не принесла, зато выглядела красиво. Оформление сделал мой друг Борис Заборов, теперь знаменитый парижский художник. Я успел выпустить еще одну книгу, на ее обложке отличился другой знаменитый художник. Вот и все, что я могу об этих книгах сказать:
«Прописан в Тихом океане» — повесть — Издательство Беларусь, 1966 г.
«Антоновские яблоки» — Минск : Беларусь, 1968 г.

Работал специальным корреспондентом газеты «Літаратура і мастацтва», корреспондентом Белорусского радио (1964—1966), старшим редактором на Белорусском телевидении (1968—1971), написал более десятка сценариев документальных и художественных фильмов.
Вместе с журналистской деятельностью неоднократно плавал на зверобойных, рыболовных, водолазных и научных судах (в 1962—1964, 1966—1968, 1971 - … годах). Стал профессиональным моряком. Участвовал в географических экспедициях в Беринговом и Охотском морях, в подъёме затонувших судов в Арктике.
С 1982 года плавал на судах Тихоокеанского управления промысловой разведки и научно-исследовательского флота.

Я побывал во многих странах и во многих морях, возвращаясь в Минск в перерывах между плаваниями. То были необычные плавания на зверобойных и китобойных шхунах, в географических экспедициях и экспедициях по подъему затонувших судов. Упомяну лишь два, ознаменовавшиеся написанием лучших моих книг. Мне повезло застать настоящие зверобойные шхуны, которые охотились на морских котиков в плавучих льдах Сахалина. Внезапно попал в мир, замкнутый на самом себе, мир деревянных шхун, людей–титанов, где любой был открыт и демонически странен. Почти всем этим шхунам, а я переходил с одной на другую, было суждено погибнуть в один сезон. Я оставил свидетельство в русской литературе об этом ледовом апокалипсисе.
Так появилась книга рассказов «Осень на Шантарских островах» - 1972 г.