Работа над ошибками (puzzle)

Глава 23

Что может быть хуже и страшнее пустоты? Не пустоты души, не пустоты холостяцкой, неухоженной квартиры, даже не пустоты межзвездного пространства, а полнейшей, всепожирающей пустоты, в которой нет места ни свету, ни звукам, ни запахам. Отсутствовали любые чувства, вплоть до ощущения собственного тела, вкуса слюны во рту. Впрочем, сам рот не ощущался тоже.

Лекер чувствовал только свои мысли. Они стали единственным, что составлял из себя, что представлял собой сейчас его мир. Мысли стали и впрямь почти осязаемыми, их почти можно было потрогать, если бы было чем... Зато сейчас ими можно было играть, будто разноцветными шариками, даже без помощи рук. Мысли были цветными, объемными, необычайно яркими и многогранными. Умея читать чужие мысли, Лекер использовал сейчас эту возможность, проникая в собственное сознание. Мысли, многократно пронизывая себя же самих, причудливо выворачивались во множестве измерений, то окрашиваясь в несуществующие в природе цвета, то погружаясь в абсолютную тьму, то отражаясь мириадами мыслей-фантомов в призрачных зеркалах подсознания. Воспоминания наслаивались друг на друга, перемежаясь с грезами и мечтами, причем отличить первые от последних было уже совершенно невозможно, как невозможно было теперь отделить прошлое от будущего, причину от следствия, правду от лжи, любовь от ненависти, честь от предательства.

Лекер был, и Лекера не было. Лекер жил всегда, и Лекер никогда не рождался. Он кричал в лицо симпатичному парню Леше из иного мира:

– Посмотри, как хорошо жить без ног! Они не промокают в непогоду и не болят от усталости.

– Но жить без сердца – еще лучше, – отвечал старший хронист Верхнего Разведкруга Мател. – Оно не ноет и не сжимается, когда приходится предавать друзей.

– Ха-ха! – радостно заплакал от горя Лекер, пролетая над зелеными рощами Земли. – Вы так удачно пошутили, мой командир, хотя ни бельмеса не смыслите в шутках.

– Что такой бельмес? – словно крыльями захлопала длинными ресницами Илма и тут же взлетела на этих крыльях-ресницах в неправдоподобно синее небо.

– Ну ты и сволочь! – заскрипел зубами Алексей, и от этого судорожного скрипа зубы стали крошиться в его рту, а губы, вытянувшись вдруг в трубочку, ставшую дулом автомата, стали выстреливать короткими очередями осколки в беззащитно-прозрачное тело Лекера, застывшее в ледяной неподвижности.

– Ай-яй-яй! – удрученно покачал головой Верховный Хронист Сетер. – Как же вы подпортили мундир, господин Медик, так вас, кажется величают ваши друзья-подпольщики? Или – «надпольщики»? Для вас ведь все равно не существует понятий «перед-после», так зачем вам лишний раз путаться и в понятиях «над-под»?

– Оказывается и вы поднаторели в шутках, Властелин, – удивился Лекер. – А я-то думал прежде, что в нашем мире не существует такого понятия.

– Для вас не существует даже самого понятия «прежде»! – заорал Сетер, раздуваясь в огромный оранжевый шар, который повис в черном, утыканном яркими звездами небе. Они стали срываться с мест, завертевшись вокруг шара – сначала медленно, затем все быстрее и быстрее; вот уже не видно звезд, а только лишь тонкие линии прочерчивают черное пространство во все стороны; вот уже линии выстраиваются параллельно друг другу в двух перпендикулярных направлениях, образую сетку... Нет, не сетку, а клетку! Из-за ее прутьев видно бледное лицо подростка с огромными, слегка раскосыми глазами. Из этих глаз одна за другой катятся слезы, которые, падая, вновь превращаются в звезды.

– Мой сын, потерпи еще чуть-чуть! – заплакал Лекер. – Я уже нашел дорогу в прекрасный мир! Он называется Земля. Там голубое небо, по которому проносятся легкие белые облака; там нежная зелень травы и деревьев; там поют птицы, такие маленькие крылатые существа, умеющие летать; там живут люди, умеющие шутить и... любить. Я предал их, мой сын, я предал этих людей, предал этот прекрасный мир, где время течет нормально. Предал, чтобы впустить туда хронистов... Но за это они обещали не убивать тебя, мой сын! Я знаю, что они не выполнят обещания, знаю, что ты никогда не сможешь простить меня, как не смогут простить меня мои друзья, с которыми вместе боролись мы против тирании хронистов. Это не оправданье, я знаю, но я слаб, мой сын, слаб своей бесконечной любовью к тебе... Я предал всех: тебя, друзей, Алексея, его девушку... Но зато я умею теперь шутить! Ты знаешь, что такое шутка? Это когда говорят неправду, зная, что тот, кому говорят эту неправду, знает, что это неправда. Но это очень весело! Знаешь, что такое весело? Растяни свои губы... Не так, еще шире. Теперь скажи: «Ха-ха-ха!» Громче! И побыстрее... Отрывистей! Вот так. Правда, весело?

– Папа, я люблю тебя... – прошептал сын.

– Илма, я люблю тебя, – простонал Алексей.

– Лекер, разве ты не знаешь, что любовь – такое же оружие, как пули и бомбы? – голый по пояс, с копьем наперевес, спросил старший хронист Мател. – О, нет! Я оговорился: она, разумеется, сильнее, чем бомбы и пули. Посмотри, мы взяли твою любовь к сыну – никчемную, заметь, дешевую любовишку жалкого лекаришки вонючих подпольщиков, – и во что мы превратили ее в наших сильных, умелых руках? Мы превратили ее в ключ, открывающий нам путь в огромный, прекрасный, здоровый мир! – С этими словами Мател метнул копье в летящих высоко в небе странных металлических птиц.