Работа, проклятье и прочие радости

Глава 22

Время, как уверял милорд, одинаково течет во всех мирах — и оно неумолимо двигалось вперед.

Спустя неделю состоялось следующее плановое совещание, на котором, однако, мой недавний оптимизм опять растаял.

Да, я подготовила текст первой речи милорда — кропотливо, с его участием, до последнего слова согласованный. Но когда выяснилось, что для «презентации» придется отзывать полевых командиров с позиций, милорд наотрез отказался. И я его понимала.

Наша пиар‑кампания по популяризации «ледяных демонов» временно зашла в тупик.

Впрочем, я все же договорилась с лордом-канцлером, и информация об отказе милорда поднимать свою популярность ценой ослабления фронта полуофициально распространилась в войсках. Так что, хотя бы процентов на сорок от задуманного, это все же должно было сработать.

А еще мы с лордом Милле (который оказался, в принципе, толковым мужиком, хоть и себе на уме), потихоньку набрасывали тексты статей и планы публикаций в «свинячьих вестниках». Для финального рывка нам нужен был лорд Бейрон — королевская теневая «лапа» решала многое. Но пока мы прорабатывали сугубо технические детали без его участия.

Защита от эриданских «дронов» работала — увы, слишком поздно. Общие потери были катастрофическими. Крепость Дома Ветров держалась лишь чудом, а местонахождение основной части вражеской армии пока еще оставалось загадкой.

На совещании вновь поднимали вопрос об эвакуации столицы. Король Антуан пока медлил.

Однажды весенним вечером я лежала у камина в полностью отремонтированной комнате милорда — на мягкой подушке поверх его теплого бедра (чтобы не царапалась чешуя), и держа в руках очередной магический трактат.

— Хм, послушайте, милорд. Тут все пишут про Голос Певца… А вот у мессира Рокардо ди Кантаре сказано: силу дает сердце, петь надо от сердца, а не на публику. Так что первично — искренность или голос?

Он посмотрел на меня сверху вниз немигающим желтым взглядом:

— «Без Голоса нет Силы, а без Сердца нету Песни». Трактат Седьмой Священной Книги, Стих Четырнадцать. Кстати, раз ты лежишь у меня на коленях — может, перейдем на «ты»? И отбросим уже все эти «милорд» и «мадам»?

— Ага, можно, — кивнула я, устраиваясь поудобнее. — Так что важнее: Голос или Душа?

Молчание. Желтый немигающий.

— Э-эй, ты чего? Я чего-то не так сказала?

— То есть. Ты не против? Изабелла?

— А? Насчет Изабеллы вообще-то против, лучше давай Белла, или Белл. И не сбивай с мысли! Что важнее — Певец с магическими атрибутами или тот, кто поет искренне, но без дара?

Внезапно меня обняли горячей лапой (когти спрятаны) и усадили рядом перед камином.

— Белла, — он произнес мое имя так, словно пробовал на вкус. — У тебя есть что‑то на уме?

— У меня есть гитара, — призналась я. — Получила в свой последний визит в деревню, когда за купальниками ходила. Единственный инструмент, что не портится здесь. Не говорила — боялась сглазить. А потом… все совещания да дела.

Желтый взгляд застыл в ожидании.

Надо же, как немного времени мне понадобилось, чтобы так легко читать его эмоции.

— Знаешь, в моем мире есть бард... Он изначально даже играть на гитаре не умел, просто бренчал по струнам. Потом только играть наловчился. А Петь… Ну, с вашей точки зрения, можно сказать, так и не научился. Но его хриплый голос так в сердца проникал, что несколько поколений людей до сих пор его песни поют.

Желтый взгляд смотрит мне в глаза, а будто бы прямо в душу.

— Я лишилась голоса здесь. Но у тебя остался дар Жизни, дар правящей крови. Что, если попробуем? С меня — аккорды и текст. Не все песни знаю, но несколько вспомню. Ты — Споешь.

(«Высоцкого‑то хоть чуть‑чуть, как все начинающие гитаристы, играть умею», — мысленно добавила я.)

Желтый немигающий взгляд загорается … надеждой?

— Белл, когда начнем?

— Да хоть сейчас!

Так к нашим обычным вечерним посиделкам добавились еще и репетиции.

Милорд, то есть для меня теперь уже просто Эдриан, оказывается очень способным учеником. И уже в конце апреля мы созываем гостей на наш маленький домашний концерт.

«Охота на волков» идет у милорда на «бис», и я безумно рада, что смогла подобрать для него столь подходящую песню.

Он ее не пел, он ее буквально рычал, но от этого песня становилась все больше «его».

Да, это же именно его, молодого несмышленого зверя, здесь, в заколдованном замке обложили флажками. И только он сам должен за них вырваться. Он, наследный принц, будущий повелитель своего королевства!

«Да! Нельзя за флажки, но тебе — можно! Это твои земли захвачены холодом, это по ним ступают враги, твою власть хотят отнять!» — билось у меня в груди.

Его исполнение почти не уступало автору — пусть не по вокалу, но по силе. Песня моего любимого барда здесь, в этом мире стала его историей.

И старая гитара дона Игнасьо стонала, надрывалась, и Пела историю молодого властного волка, не признающего никаких оков и преград!

А потом — сюрприз. Он спел мою песню. Ту, что я ему исполнила однажды, потому что она была моей любимой у Высоцкого.

«Здесь лапы у елей дрожат на весу, здесь птицы щебечут тревожно».

Он не пел и не проговаривал — тихо рычал. Каждое слово отзывалось болью в моем сердце. Как же наивно я недавно надеялась, что больше ничто не сможет меня тронуть…

Невозможно уйти из заколдованного леса. Невозможно — но можно бороться. Есть предсказание. Есть Аннабель — хрупкая, испуганная, но, возможно, способная снять проклятие.

Невозможно лишь сопротивляться этому — порыву, протесту, силе.

И я присоединяюсь к его рычанию. И соло знаменитого барда становится дуэтом.

«Твой мир колдунами на тысячи лет укрыт от меня и от света».

Он ищет способ спасти меня — наплевав на все. Можно убеждать себя, что ради детей, ради человеколюбия… Но я знала: это ради меня.