Работа, проклятье и прочие радости

Глава 27

Я плыву в вязкой темноте, где нет ни времени, ни пространства. В голове — гул, в теле — свинцовая тяжесть, словно каждую мышцу залили расплавленным металлом. «Ну вот, самое время бы злодеям раскрыть свои злодейские замыслы, пока я типа сплю…» — вяло проносится мысль. Но вокруг — ни слова. Ни зловещего шепота, ни торжествующих речей. Только мерное покачивание, будто меня несут… или везут. И, кажется, стук копыт…

Несколько раз я выныриваю из забытья — на мгновения — и каждый раз понимаю: движение продолжается. Теперь уже точно в повозке: чувствую тряску, слышу стук колес, скрип дерева, топот копыт. В глазах — непроглядная тьма. «Я ослепла?» — холодная игла страха пронзает сознание. Пытаюсь пошевелить руками — связаны. Пытаюсь закричать — из горла вырывается лишь слабый хрип. Повозка подскакивает на какой-то кочке, и ударяюсь затылком о что-то жесткое. Вновь забытье…

Наконец, я просыпаюсь. Сознание проясняется окончательно. Я больше никуда не еду. Лежу на чем‑то жестком, но не дощатом — скорее, на простой, но добротной кровати с тонким матрасом. Постель приятно пахнет свежестью и легкими цветочными духами. Открываю глаза — вокруг полумрак, но теперь я хотя бы вижу очертания: низкий, но аккуратно сколоченный стол, стул с прямой спинкой, шкаф из полированного дерева. Комната не роскошная, но вполне приличная — такие, наверное, держат для слуг высшего разряда или не особо важных гостей.

Однако первое, что бросается в глаза при более внимательном осмотре, — решетки на окнах. Толстые, кованые, явно не для красоты.

«М-да. Или не совсем для гостей…».

Слышу, как несколько раз проворачивается ключ в замочной скважине, и дверь со скрипом отворяется. Входит мужчина в одежде слуги — молчаливый, с ничего не выражающим взглядом. Ставит на стол миску с похлебкой, кружку воды. Разворачивается к выходу.

— Где я? — выдавливаю из себя, голос звучит чуждо, будто не мой.

Он не реагирует. Даже не оборачивается. Дверь захлопывается, щелкает замок.

Я пытаюсь сесть. Не сразу, но мне это удается, хотя сердце бешено колотится, будто я пробежала стометровку на скорость, и руки-ноги будто ватные. Пытаюсь собраться с мыслями. Спину ломит, в висках стучит, но я заставляю себя сосредоточиться. «Сначала — еда. Силы понадобятся в любом случае». С трудом поднимаюсь с постели, подхожу к столу. Похлебка простая, но теплая, пахнет овощами и травами. Глотаю медленно, заставляя себя не думать о вкусе, только о том, как каждая ложка возвращает мне крупицу энергии.

Закончив, обвожу взглядом комнату. Обстановка скромная, но качественная: ни трещин, ни сколов, ни следов небрежного обращения. Все говорит о достатке хозяев — но и о том, что эта комната не предназначена для свободного пребывания.

«Принца расколдовали. От смерти спасли. Где мой законный финал?» — горько усмехаюсь про себя. Но тут же вспоминаю Анабель, их обоих, беседующих на балконе, ее слезы на груди Эдриана, и усмешка гаснет. «Ну, пусть и не мой законный финал… Но вот так‑то мы точно не договаривались!».

Подхожу к окну, пытаюсь разглядеть, что снаружи. Сквозь прутья решетки вижу лишь темный сад или парк. Довольно большой, во всяком случае, отсюда не видно, где он заканчивается. Ветер доносит запах цветов и свежескошенной травы. Лето… Здесь настоящее лето!

Оторвавшись от окна, замечаю в углу большое зеркало — долгожданное, такого мне так не хватало в замке! Подхожу ближе, всматриваюсь в свое отражение и замираю от удивления.

Я значительно похудела. Несмотря на отвратительное состояние, выгляжу… вполне себе. Не тростинка, конечно, и не девчонка, но… лет на двадцать восемь — вполне. И в целом — будто другая женщина. Волосы стали длиннее и гуще, чем я их помнила; глаза будто ярче и больше, чем прежде; кожа — гладкая, почти сияющая.

Оглядываю себя: на мне чистая длинная рубаха, явно не моя. Кто‑то меня переодел. Платья, в котором я была, нигде не видно.

Сажусь на кровать, подтягиваю колени к груди. В голове рой вопросов: Кто меня похитил? Зачем? Что теперь будет с Эдрианом? Как там мои дети? Что с замком? С теми, кто остался там, наверху?

Но ответа нет. Только тишина, мерный стук собственного сердца и далекий лай собак где‑то снаружи.

Я все еще сижу на кровати, обхватив колени, когда дверь снова открывается. Входят двое.

Первый — мужчина не особо примечательной внешности. Не мальчишка, но и не старик — на вид лет на восемь моложе меня. Одеяние выдает в нем аристократа: камзол из дорогой красной ткани, полуплащ, богато расшитый золотом, застегнутый бриллиантовой брошью, сапоги из мягкой кожи, на пальцах — перстни с камнями. Держится прямо, взгляд холодный, оценивающий.

А за ним — просачивается в комнату знакомая фигура. Наркис! Правда, теперь одетый в обычный, черный с серебром, камзол. Больше никаких «маскарадных» костюмов добренького волшебника.

Внутри все сжимается от ярости и отвращения. «Вот же тварь!» — мелькает в голове.

Аристократ обводит комнату взглядом, останавливается на мне. Голос его звучит ровно, почти безразлично:

— Николас, я все же так и не понял, зачем вы ее с собой прихватили?

Наркис делает шаг вперед, улыбается — вместо добренькой, вечно смущенной улыбки старичка -мага — ухмылка, от которой становится не по себе.

— Аларих, это наша страховка. К сожалению, Афира принца не убила. Сейчас оклемается и…

«Король?! Аларих IV?!».

— Тсс… не здесь, — резко обрывает его Аларих, бросая короткий взгляд в мою сторону. — Но вы уверены, что не ошиблись? Именно эта, не Анабель Бордонская?