Работа, проклятье и прочие радости

Глава 30

На следующее утро служанки суетятся едва ли не вдвое проворней обычного. Старшая из них, не скрывая довольной улыбки, раскладывает перед мной наряды — один ярче другого.

— Этот желтый шелк, миледи, будет чудесно сочетаться с вашими волосами, — настаивает она, ловко встряхивая ткань так, что та переливается в лучах утреннего солнца.

Я невольно колеблюсь: яркие тона никогда не были моей привычкой. Но, взглянув в зеркало, понимаю — мои темные волосы действительно не испортят этот насыщенный цвет. Да и… какая теперь разница?

— Хорошо, — киваю я, — пусть будет желтый.

Служанки оживляются, начинают хлопотать вокруг меня с удвоенной энергией. Пока они помогают облачиться и укладывают волосы, я стараюсь не думать о вчерашнем вечере. Но образ Эдриана, его голос, тепло рук — все это не отпускает.

Где‑то в полдень в дверь деликатно стучат. Входит слуга, склоняет голову:

— Миледи Изабелла, соизволите ли вы принять милорда Гедеберта Эштона?

Я на мгновение замираю. Странно, раньше Эштону не требовалось особое разрешение… Но киваю:

— Конечно, пригласите.

Через минуту в комнату торжественно входит Гедеберт — в парадном облачении, с безупречной выправкой. За ним следуют Кроуфорд и мадам Элайза, а также четверо «теней» в парадных темных плащах, в отличие от «полевой формы», украшенных золотой оторочкой.

Гедеберт останавливается в нескольких шагах от меня, кланяется низко, почтительно:

— Миледи Изабелла! По доверенности его Высочества наследного принца Эдриана Вальденского я передаю вам его сердечную просьбу: оказать ему честь и исполнить Открывающую Песнь на балу в честь объявления его Избранницы. А также принять от него этот браслет.

Он делает шаг вперед и с низким поклоном вручает мне роскошное украшение — золотой браслет, усыпанный бриллиантами, которые мерцают даже в приглушенном свете.

Я беру его в руки. Металл холодный, но быстро нагревается от тепла моих пальцев. Странно, выглядит массивным, но при этом невероятно изящный. И не тяжелый. Камни ослепительно яркие — как будто пытаются затмить то, что сжимает мое сердце. Надеваю подарок на запястье.

— Благодарю, — отвечаю я упавшим голосом. — Я, конечно, принимаю его дар и выполню его просьбу.

Гедеберт выпрямляется, смотрит на меня с едва уловимой тенью смущения, но тут же возвращает лицу официально-торжественное выражение:

— Бал состоится через месяц, миледи. Вам помогут с нарядом и репетицией.

Я молча киваю. Слова не идут.

Он снова склоняет голову:
— Прошу меня простить, миледи.

И выходит. За ним, неожиданно низко кланяясь, — остальные. Дверь закрывается, оставляя меня одну с холодным блеском бриллиантов.

Я опускаюсь в кресло, разглядываю браслет на своей руке. Он прекрасен. Слишком прекрасен.

Наверное, я все же слишком наивна, что все равно ждала иного — и лично от него.

Меня не оставляют в покое надолго. Едва я успеваю присесть у окна, пытаясь собраться с мыслями, как в дверь тихо стучат — и в покои влетает вчерашняя стайка служанок. За ними следуют три новые фигуры — строгие, подтянутые швеи с измерительными лентами и блокнотами в руках.

— Миледи, мы должны снять мерки для вашего бального платья, — объявляет одна из них, низко кланяясь и расплываясь в улыбке. — Это большая честь для нас — готовить наряд для Певицы Открывающей Песни!

Я молча поднимаюсь, стараясь не выдать раздражения. Девушки-то уж точно не виноваты в моем настроении. Они окружают меня, расправляют складки платья, цокают языками. Одна из швей, с острым взглядом и тонкими пальцами, начинает снимать мерки, а другая что‑то быстро записывает в блокнот.

— Конечно, корсет должен быть приталенным, — бормочет первая, проводя ленту вокруг моей талии. — Но с легким расширением внизу, чтобы не сковывал движения во время пения.

— А рукава? — подхватывает вторая, разглядывая мои руки. — Думаю, «летучая мышь» будет уместна. Воздушность, легкость — то, что нужно для Открывающей Песни.

— Ни в коем случае! Никаких рукавов, только открытые плечи!

Они продолжают обсуждать фасон, не обращая на меня внимания. Я стою посреди этой суеты, чувствуя себя манекеном, лишенным голоса.

— Простите, — прерываю я их профессиональный диалог. — А могу я хотя бы цвет платья выбрать?

Обе швеи замирают. Переглядываются. На их лицах — искреннее удивление, почти шок.

— Конечно же нет, миледи! — восклицает первая, будто я спросила что‑то совершенно немыслимое. — Это же Открывающая Песнь! Разумеется, оно будет желтым. Ослепительно солнечно‑желтым!

— Но вы не беспокойтесь, — подхватывает третья с ободряющей улыбкой. — Вы такая яркая, вам оно точно пойдет. Желтый подчеркнет блеск ваших глаз, добавит торжественности образу.

Они снова возвращаются к своим профессиональным спорам, будто меня уже нет в комнате.

— Шелк или атлас? — задумчиво произносит первая.

— Атлас, — уверенно отвечает вторая. — Он лучше держит форму и переливается при движении. А для Открывающей Песни это критично. Представьте: миледи выходит на сцену, свет падает на ткань — и все вокруг будто озаряется.

— Да, но шелк воздушнее. А если добавить легкие кружева по низу?..

Я умолкаю, позволяя им продолжать без моего участия.

— Миледи, не могли бы вы поднять руки? — вежливо просит третья швея.

Я подчиняюсь. Они снова окружают меня, измеряют, обсуждают, планируют. А я смотрю в окно, и думаю, уехал ли уже Эдриан, как собирался. И как долго я его не увижу.

Едва они заканчивают с мерками, в дверь снова деликатно стучат — и на пороге возникает седой, но удивительно бойкий старичок во фраке, сшитом с безупречной точностью. Его живые карие глаза за стеклами очков в тонкой золотой оправе лучатся доброжелательностью, а на губах играет легкая, почти озорная улыбка.

— Миледи Изабелла, позвольте представиться: маэстро Альдо Верчелли, придворный композитор и дирижер Королевского оркестра, — произносит он с изящным поклоном, прижав правую руку к сердцу. — Имею честь быть вашим музыкальным наставником в преддверии будущего бала.