Работа, проклятье и прочие радости

Глава 32

Утро встречает меня мягким светом, пробивающимся сквозь занавеси. Служанки появляются в покоях чуть ли не с первым лучом солнца — шуршат юбками, тихо переговариваются, расставляют флаконы с душистыми маслами и гребни.

Странно, но я чувствую себя выспавшейся. Хотя знаю: спала от силы часа четыре. Просто тело будто настроилось на какой‑то иной ритм — напряженный, четкий, как струны перед концертом.

Мне готовят ванну, наполняя комнату ароматом лаванды и сирени. Вода обнимает кожу теплом, смывает остатки ночной растерянности.

— Какую прическу желаете, миледи? — спрашивает одна из горничных, осторожно проводя гребнем по влажным волосам. — Традиционно волосы Певицы должны быть распущены, но это не обязательно. Мы сделаем, как вы скажете.

Я задумываюсь лишь на миг:

— Что ж, не будем нарушать традиции.

Горничная кивает с деловитой сосредоточенностью опытного парикмахера. Ее пальцы ловко справляются с моей влажной гривой, не позволяя мне даже пальцем пошевелить. Движения точные, бережные, но в них чувствуется твердая уверенность человека, который знает: сегодня все должно быть безупречно.

Невольно вспоминаю… теплый поток воздуха, едва ощутимое дыхание на затылке, легкие прикосновения пальцев, разбирающих пряди. «Милорд…»

Резко отгоняю мысль. Сейчас не время.

Другая горничная уже готовит кисти для макияжа. Легкие прикосновения, полупрозрачные слои пудры, едва заметный румянец, подчеркивающий скулы. Она работает молча, но в ее взгляде читается восхищение — будто она создает не просто образ, а произведение искусства.

Потом — платье. Его поднимают с манекена с почти ритуальной торжественностью. Желтый шелк льется, как солнечный свет, переливается в утренних лучах. Меня облачают в него бережно, словно в святыню. Застежки, ленты, последние штрихи — и вот я стою перед зеркалом.

Едва узнаю себя.

В отражении — не я. Не многодетная мать, не наемная работница, не женщина средних лет с грузом невысказанных слов. Там — Певица. Красавица в ослепительном желтом, с распущенными черными волосами, струящимися по плечам, с глазами, в которых смешались решимость и тихая печаль.

— Совершенство, миледи, — шепчет одна из служанок, и в ее голосе — неподдельное восхищение.

Я не отвечаю. Просто смотрю. Пытаюсь запомнить этот миг — когда я еще не вышла на сцену, когда слова Песни не прозвучали, когда все еще можно удержать внутри.

Я успеваю позавтракать, и даже пообедать. Бал назначен на три часа пополудни. Но время неумолимо течет.

И вот, меня ведут «за кулисы» древней сцены — туда, где за колоннами уже слышен приглушенный гул голосов, где пахнет воском и цветами, где воздух густеет от предвкушения.

Я останавливаюсь у края арки, за которой открывается вид на лужайку — зал, созданный самой природой. Всего несколько шагов отделяют меня от гостей бала. Я вижу отсюда первые ряды собравшихся.

И его. Ожидаемо, рядом с Анабель, в ее белоснежном совершенстве. Музыканты вместе с маэстро Верчелли мне невидимы, но я знаю — они на местах, ждут лишь моего знака.

Никогда прежде я не боялась выступлений перед публикой. Но сейчас… Когда все эти нарядно одетые гости обращают взгляды к сцене, когда целый большой оркестр замер в ожидании лишь моего сигнала, когда тишина становится почти осязаемой…

Когда я замечаю его взгляд, направленный на сцену, ждущий моего появления… На Эдриане непривычный глазу богатый наряд — явно что-то традиционное, но ему идет — и небольшая золотая корона. Король Антуан, который вместе с леди Алейной отчего-то сегодня занял место в стороне, одет похоже, только корона на нем куда массивнее. Ох, и любят они тут все желтое!

И еще внезапно осознаю: я ошиблась, выбрав для бала день. Тут нужна ночь. Темная, глубокая. Ночь, в которой можно спрятаться за тенью, за шепотом, за недосказанностью. Но изменить уже ничего нельзя.

Вдруг — в первых рядах — я замечаю ее.

Белокурая девушка, простоволосая, в легкой белой блузе и крестьянской коричневой юбке. Что она делает среди этих разнаряженных придворных? Она смотрит на меня иначе, чем все остальные. Не с любопытством, не с ожиданием, а с пониманием. С ласковой, ободряющей улыбкой. Она неожиданно подмигивает мне — будто подруге. И исчезает.

И в этот миг ступор отступает.

Я закрываю глаза на мгновение. Вдох. Выдох.

Легкий кивок головой — условленный с маэстро знак. И я выхожу на сцену.

Оркестр играет вступление. Первые ноты — мягкие, осторожные, как первые капли летнего дождя.

Эдриан с изящным поклоном приглашает Анабель на танец. Ничего лишнего, лишь заученные, выверенные движения, но сердце все равно невольно сжимается. После нескольких тактов в танец начинают вступать и другие пары.

Теперь моя партия.

В сказке о любви
Жизнь решит сама:
Забытье иль сон,
Дым или огонь,
Солнце или тьма.

Мой Голос сначала тих, почти шепот, но с каждой фразой крепнет, наполняется силой, обретает объем. Он летит над миром, отражается от древнего купола, поднимается к небу, словно пытается дотянуться до невидимых сейчас звезд.

Сделай первый шаг.
Что же он влечет?
Счастье или страх —
Все в твоих руках,
Прошлое не в счет.

Я закрываю глаза, превращая день в ночь, хотя бы для себя самой. Я вижу, как небо темнеет, и на нем вспыхивает северное сияние — переливы зеленого, синего, фиолетового, как музыка, обретшая форму. Лужайка расцветает во тьме: в ночное небо взлетают фейерверки, из травы поднимаются цветы — ночные фиалки, белые лилии, какие-то розовые светящиеся бутоны, которых, я знаю, не бывает в реальности. Воздух наполняется их ароматом — свежим, нежным, дурманящим. А вокруг, прямо из земли, пробиваются фонтаны. Они танцуют под мою музыку, под мой Голос, озаряются тем же волшебным светом.

Ждет нас новый день,
Или снова сон?
Лето иль зима,
Дом или тюрьма —
Ты реши сама.