Рабыня двух герцогов

Глава 1. Клеймо

Меня продавали третий день, и к утру третьего площадь я знала лучше, чем хотела.

Слева торговали рыбой — оттуда тянуло так, что сводило пустой живот; кормить нас перед продажей считалось убытком. Справа держали клетки с певчими птицами, и на ночь торговец накрывал их мешковиной, чтобы не пели зря и не хрипли к утру. Между рыбой и птицами стояли мы. Логично. И то, и другое, и третье — товар, который дешевеет, если долго стоит.

Нас держали в загоне за низкой оградой из кованых прутьев. Прутья были холодные, и к ним не прислонялись даже те, кто уже не держался на ногах, — металл забирал последнее тепло быстрее, чем воздух. Мужчин связывали за шею одной верёвкой, по четыре; женщин держали отдельно, порознь, на коротком поводе к вбитым в землю кольцам. Женщина стоит дороже, если не помята соседями. Об этом заботятся, как заботятся о фруктах в верхнем ряду корзины.

Верёвка на моих запястьях была новая, жёсткая. Старую сняли на рассвете: размахрившаяся верёвка на рабе выглядит небрежно, будто хозяин не следит за вложением. Меня переодели в чистое — не ради меня, ради цены — и Борн собственноручно затянул рукав повыше локтя, чтобы старое клеймо на предплечье было видно тому, кто понимает, и не бросалось тому, кто нет. Клеймо ставит первый дом. Второй дом клеймо не любит: чужая метка на товаре — как чужое имя, вычеркнутое поверх твоего. Меня продавали в третий.

— Эльфийка! — Борн перекрикивал рыбный ряд, и голос у него к третьему дню сел до хрипа. — Чистокровная, не полукровка, кто понимает — тот видит по ушам! Молодая, здоровая, зубы все на месте! Розоволосая — где вы такую ещё найдёте, ну?

Про зубы он врал — один справа сверху я оставила в первом доме, вместе с частью слуха на то ухо. Про волосы не врал. Розовых он раньше не держал; вчера объяснял помощнику, что за необычное платят больше, даже если необычное — всего лишь цвет.

Я считала покупателей. Не мысли успокаивали, а числа. За утро подошли пятеро.

Первый ощупал ткань на мне, не меня, и ушёл. Второй, суконщик, велел показать зубы, я показала, он сунул мне палец в рот проверить — не гнилые ли под передними, я не сжала челюсть, хотя могла, и он это заметил, и цена в его глазах поднялась ровно на столько, на сколько поднимается цена смирного. Третий, толстый, в перстнях на всех пальцах, долго смотрел, обошёл кругом, потянул меня за ухо — у эльфов уши проверяют, как у лошади зубы, будто там написан возраст, — оттянул и отпустил, спросил цену, услышал, засмеялся коротко и ушёл, не переставая смеяться.

Пока я считала, у соседнего кольца случилось то, что случается на всяком рынке к третьему дню, когда товар залёживается и звереет.

Мальчишку лет двенадцати кто-то не доглядел, и он рванул поводок — не далеко, поводок был короткий, дальше кольца не пускал. Помощник Борна догнал его в два шага и сбил с ног не в злости, а буднично, как сбивают опрокинувшуюся корзину, ставя на место. Потом взял с жаровни, где грели клеймо для тех, кого ещё не метили, короткий железный прут — не само клеймо, тупой конец — и приложил мальчишке к внутренней стороне руки. Не надолго. Ровно настолько, чтобы тот понял, а покупатель, если смотрит, не решил, что товар порченый. Мальчишка не закричал. Он был уже второй месяц на площади и знал: кто кричит, того берут за дёшево, в рудник, откуда не возвращаются. Он закусил рукав и смотрел в землю, и по руке у него шла нитка — не крик, слюна, он давил крик слюной.

Я смотрела. Отворачиваться было нельзя — отвернувшийся выдаёт, что ему не всё равно, а тому, кому не всё равно, ломают это первым делом, потому что жалость в товаре мешает торговле. Я смотрела и считала: одна метка, минута, помощник вернулся к воротам. Обычное утро.

Пятого я почувствовала раньше, чем увидела.

Гул площади на секунду сел, будто кто-то придавил его сверху ладонью. Рыбный ряд не смолк, но приглушился. Борн осёкся посреди слова.

Он шёл не спеша, и толпа перед ним разбиралась сама, без окриков. Волосы у него были белые — не седые, а белые, как бывает лёд на утренней бочке, — и лежали по плечам поверх тёмно-синего сукна, шитого золотом так густо, что цепи на груди читались как броня, надетая под одежду. За спиной тяжёлый плащ мёл пыль. На левом боку — меч с синим камнем в перекрестье, из тех, что не достают: такой носят, чтобы не пришлось. Руки в чёрных перчатках. Обе.

За ним, на полшага позади, держался человек в сером — не слуга, не охрана, что-то между, из тех, кто платит и режет по слову хозяина, не переспрашивая.

— Ваша светлость. — Борн согнулся так, что в спине у него хрустнуло. — Чем могу услу…

— Эта.

Он не показал пальцем. Просто посмотрел на меня, и Борн понял, кого.

— О-о, у вашей светлости глаз! — Борн задышал часто, зачастил словами. — Редчайший экземпляр, я как раз держал для особого покупателя, чистая кровь, я ручаюсь, розоволосых на моей памяти…

— Сколько.

— Для вас… — Борн назвал число. Своё лицо он держал, но пальцы на поясе дрогнули, и я это отметила: он сам вспотел бы, назови такое кому попроще.

Серый чуть шевельнулся — не рукой, весом. Ничего не сказал. Борн засуетился быстрее.

— Послушная, ваша светлость, вы не думайте, что дикая, это она молчит от гордости, а не от норова…

Герцог подошёл к кольцу вплотную. Вблизи было видно, что глаза у него светлые, почти без цвета, и что смотрит он не как покупатель — покупатель смотрит на товар, прикидывая, что с ним делать. Он смотрел, как смотрят на задачу, у которой есть решение, и решение ему уже известно, а сейчас он лишь сверяет.