Рабыня страсти

Глава 1

У пустыни нет иного вкуса, кроме сухого хруста на зубах. Ночь не приносит ей покоя, она лишь со сталью сдирает с раскалённый дюн кожу, обнажая леденящую, бесвыходную суть под вечным куполом.

Тарек очнулся от того, что задыхался. Воздух, проникавший в легкие, казался чужим, перенасыщенным мелкой, колючей пылью. Он попытался сделать глубокий вдох, но вместо этого подавился, выплевывая набившийся в рот сухой, зернистый песок. Горло саднило так, словно его изнутри прижгли раскаленным кузнечным углем. Вокруг расстилался огромный сине-черный склеп бездушного неба, и в этом склепе не было ни единого звука, кроме его собственного хриплого, прерывистого дыхания. Великая пустыня остыла мгновенно, превратившись в безжалостный капкан для любого, кто осмелился нарушить ее границы.

Он лежал на склоне гигантского, лениво уходящего вниз бархана. Холод пробирался под одежды, тонкими иглами покалывая кожу, но эта зябкость была ничем по сравнению с тем, что происходило внутри его израненного тела.

Тарек попробовал шевельнуть правой рукой, опираясь на локоть, чтобы приподнять голову. Отрезвление пришло мгновенно, ослепительной вспышкой чистого страдания. Левый бок прошила такая пульсирующая волна боли, что в глазах на мгновение вспыхнули багровые круги. Огненный шквал заставил его упасть обратно на спину, ловя ртом ледяной воздух ночи.

Пальцы инстинктивно потянулись к источнику этой боли. Шершавые, привыкшие к грубой дорожной коже и тончайшему дамасскому шелку ладони скользнули по бедру вверх, к талии. Ткань дорогой купеческой рубахи, еще вчера безупречной, теперь была тяжелой и намертво прилипшей к телу. Она пропиталась чем-то густым, остывающим. Когда он осторожно надавил на ребра, из-под пальцев с тихим хлюпаньем выдавилась свежая порция тепла.

Тарек поднес ладонь к лицу. При тусклом свете луны его пальцы казались черными, испачканными в полузасохшей, свернувшейся жиже. В нос ударил запах железа — запах собственной крови, который ни с чем нельзя было перепутать. Он смешивался со специфическим, горьковатым ароматом пустынной пыли и пережженного саксаула, создавая удушливую смесь, от которой кружилась голова. На его левом боку зияла рваная, глубокая рана, оставленная узким лезвием.

Лежа неподвижно, боясь сделать даже мимолетное движение, Тарек уставился в зенит. Прямо над ним висела огромная луна, похожая на кусок старого желтого жира на кухонном столе нищего. Она заливала тускло-желтым светом бесконечные волны песка, делая их похожими на застывшее, мертвое море.

И в этом холодном сиянии перед его мысленным взором начали вспыхивать, точно искры от костра, обрывки вчерашнего дня.

Оазис. Зеленые раскидистые пальмы, укрывавшие их от дневного зноя. Журчание чистой воды в прохладном бассейне. Праздничный ужин в честь успешного завершения торгового договора. Тарек закрыл глаза, и в его ушах снова зазвучал этот смех — громкий, раскатистый, искренний. Смех Касима. Его компаньона, человека, с которым они вместе прошли путь от нищих погонщиков до хозяев крупнейших караванов, державших в руках рынки от Дамаска до Каира.

— За твою проницательность, брат! За то, что твои цифры никогда не лгут! — кричал Касим, поднимая чашу, инкрустированную бирюзой.

Тарек помнил, как сам улыбался в ответ, расслабленный вином и близостью дома. А затем была ночь. Прохладный полумрак шатра. Шаги за спиной. Тарек повернулся, ожидая увидеть слугу с новой порцией шербета, но наткнулся на взгляд Касима — торжествующий, лишенный даже капли прежнего тепла, пустой и холодный, как этот лунный диск. Касим лично, не доверяя наемникам, вонзил узкий, граненый кинжал ему под ребра, проворачивая лезвие с чавкающим звуком.

Пока Тарек падал на дорогие ковры, захлебываясь собственной кровью, снаружи разверзлся ад. Крики его верных слуг, предсмертный хрип погонщиков, которых безжалостно вырезали люди Касима.

Караван. Касим забрал всё. Тридцать верблюдов, груженных тончайшим синим бархатом, редкими индийскими благовониями, мешками со специями и тяжелыми золотыми слитками. Всё состояние, завоеванное им на рынках Востока за последние пятнадцать лет, сгорая под солнцем и рискуя жизнью в стычках с разбойниками. Касим увел караван на восток, оставив своего «брата» умирать на съедение шакалам, посреди безмолвных дюн.

Силы уходили медленно, но неотвратимо, унося с собой остатки плотного мужского тепла. Тарек чувствовал, как холод пустыни, точно жидкий свинец, заполняет его вены, продвигаясь от кончиков пальцев к самому сердцу. На смену яростной боли пришла пугающая апатия — верный признак того, что ангел смерти Азраил уже стоит у его изголовья, ожидая, когда оборвется последняя нить.

Ему было тридцать пять лет. Слишком мало для того, чтобы подводить окончательные итоги, но вполне достаточно, чтобы понять: он добился всего, о чем может мечтать смертный, родившийся на самом дне. У него было имя, перед которым открывались двери дворцов султана, у него было богатство, способное купить верность целых гарнизонов, у него было положение. И теперь всё это не стоило и ломаного дирхема. Через неделю его кости, очищенные зубами пустынных шакалов, будут белеть под этим неприветливым солнцем, а еще через месяц бродячие ветра занесут их серебристым песком, навсегда стирая память о купце Тареке из Книги Живых.

Он устало закрыл глаза, готовый сдаться и позволить тьме забрать его.

Перед его угасающим взором начали проноситься картины его прежней, сытой жизни. Его большой, прохладный дом в Дамаске с внутренним двориком, где в мраморном фонтане журчала вода, а воздух был пропитан ароматом цветущего апельсинового дерева. Шумные, пестрые рынки, где кричали зазывалы, пахло дорогим листовым табаком, свежеобжаренным кофе с кардамоном и сладкой халвой. Этот мир был осязаемым, плотным, полным вкусов и запахов, а теперь он сжимался до размеров этой песчаной ямы.

«Вся жизнь — это сделка, Тарек», — подумал он, и на его губах появилась горькая, едва заметная усмешка. Он всегда вел счет прибылям и убыткам с точностью лучшего писца, никогда не оставаясь в накладе. Он просчитывал риски, проверял вес монет, не верил на слово ни одному визирю. И вот — его финальный, самый главный баланс оказался нулевым. Настоящее банкротство. Он проиграл всё, доверившись единственному человеку, которого считал братом.