Радиация зашкаливает Том I

Глава II - Первая Молния

Семипалатинск, Август 1949

Поезд тащился по бескрайней казахской степе, как последний подбитый танк. За окном – пыльное марево, выжженная солнцем трава да редкие, кривые саксаулы, похожие на скелеты забытых великанов. Жара стояла адская, несмотря на приоткрытое окно. Воздух густой, как суп-пюре из песка и махорочного дыма. Я сидел у окна в жестком, колючем купе третьего класса, пытаясь не смотреть на спутника – мужика в засаленной телогрейке, который пялился на меня, как на музейный экспонат. На груди у меня, поверх гимнастерки, висел орден «За Заслуги перед Отечеством» II степени. Блестящая безделушка. За что? За то, что не сдох в Нагасаки, когда другие сгнили? За то, что вытащил японца, который все равно помер? Или за говорящего таракана, которого Сталин выпил как шампанское на День Победы? Сосед крякнул, плюнул аккуратно в жестяную плевательницу у ног и перекрестился, глядя на мою награду. Видимо, решил, что я – герой. Дурак. Герои – это те, кто лежат в земле сырой под Сталинградом или Берлином. А я… я – подопытный кролик с феноменальной резистентностью. Клеймо, а не орден.

Достал из планшета потрепанную открытку. Ленинград. Набережная Мойки. На обороте – знакомый, каллиграфический почерк: «Коля, жду весточки. Как там? Береги себя. Очень скучаю. Катя.» Катя. Медсестра из госпиталя. Тихая, с умными глазами цвета мокрого асфальта. Единственное светлое пятно за эти три года. Пытались построить что-то… человеческое. Квартирку снял на Петроградке, мечтал о детском смехе, о пенсии где-нибудь под Питером, о внуках… А теперь вот сижу в пыльном купе, еду в самое пекло. Потому что Родина вспомнила про свою «уникальную крысу». Вызов из Генштаба лежал поверх открытки, как похоронка на мечты: *«СТ. Л-Т Н. Прибыть к точке «Семипалатинск-21» к 20.08.49. Операция «Первая Молния». Ваше присутствие как носителя феноменальной резистентности ОБЯЗАТЕЛЬНО.»* Обязательно. Как постановка на довольствие. Или на расстрел.

Потянулся за «Казбеком», но вспомнил соседа – не хватало еще пугать его сизым дымом. Вместо этого провел пальцем по шраму на скуле – память от осколка под Кенигсбергом. Иммунитет… Вот уж насмешка. Не броня он, нет. Броня защищает. А это… клеймо. Тавро, которое обрекает тебя быть всегда там, где смерть выворачивается самыми чудовищными гримасами. В Нагасаки – мутантами и говорящими тараканами. Здесь, в Семипалатинске – чем? Чистым, научным адом. Первая советская бомба. «РДС-1». «Реактивный Двигатель Специальный». Шутники, блин. «Родина Дает Смерть» – так честнее было бы.

Поезд содрогнулся, заскрежетал тормозами. За окном замелькали вышки, колючка в три ряда, бетонные коробки, утыканные трубами. Воздух сгустился, наполнился низким, ровным гулом, шедшим откуда-то из-под земли. Как сердцебиение спящего гиганта. Или реактора. Полигон «С-21». Точка невозврата.

– Конечная, товарищ военный, – буркнул проводник, проходя по коридору. Его лицо было каменным, глаза бегали, избегая встречных взглядов. Здесь все так смотрели. Как будто знали слишком много. Или боялись узнать.

Я собрал вещмешок. Сосед в телогрейке снова перекрестился, глядя на мою спину. Может, интуиция у него? Чует, куда я еду? В ад, дружище. В самый что ни на есть научно-обоснованный, социалистический ад. Стальной ящик на колесах привез меня прямиком к вратам. И обратного билета не будет.

На перроне – не перроне, а утоптанной площадке у КПП – встретил капитан НКВД. Сухой, как щепка, в идеально отутюженной форме, лицо – маска вежливой неприязни.

– Старший лейтенант Н.? – спросил он, даже не глядя в бумаги. Голос – как скрежет железа по стеклу.
– Так точно.
– Следуйте. Документы.

Проверка на КПП была унизительной и тотальной. Вывернули все карманы, пролистали каждый листок в планшете (открытка Кати вызвала едва заметную кривую усмешку у чекиста), ощупали швы одежды, как контрабандиста. Мой орден осмотрели с особым пристрастием – мало ли что в него впаяно. «Феноменальная резистентность» – звучало гордо в отчетах. Здесь, у проходной в Зону Смерти, это значило лишь одно: образец №1 подлежит строжайшей изоляции и контролю.

– Казарма 3, сектор «Дельта», – отчеканил капитан, возвращая документы. – Комендант – старшина Грошев. Распишетесь о неразглашении. Всего. Даже сны, если там будет что-то… специфическое. Доложить коменданту немедленно по прибытии. Ваше личное оружие сдать на склад №2.

Он указал рукой в сторону низких, унылых бараков, затерянных среди вышек и колючки. Гул подземного сердца здесь был сильнее. Он вибрировал в сапогах, отдавался в зубах. И где-то вдалеке, на абсолютно плоской, как стол, степи, виднелась одинокая, высоченная металлическая вышка. Как виселица для солнца. Под ней – маленькая, невзрачная точка. Заряд. «Первая Молния». Моя личная встреча с апокалипсисом была назначена на 29 августа. До нее – неделя в этом предбаннике ада.

Казарма 3 встретила меня запахом дезинфекции, пыли и отчаяния. Длинное помещение с голыми стенами, двухэтажные нары, пара столов. Пусто. Только в углу, у печки-буржуйки (хотя на улице пекло, внутри было сыро и холодно), сидел старшина Грошев. Кряжистый, как дубовый пень, мужчина лет пятидесяти, с лицом, изборожденным морщинами и шрамами неведомых битв. Он чистил «трехлинейку», не глядя на меня.

– Старший лейтенант Н., – отрапортовал я, чувствуя себя идиотом в этой пустоте.
– Знаю, – буркнул Грошев, не поднимая головы. Голос – хриплый, будто перетертый гравием. – Место твое – вон там, под окном. Топчан, тумбочка. Заправил – доложи. Умывальник – во дворе, сортир – там же. Правила: после отбоя – тишина. Разговоры о работе – запрещены. Вопросы есть?
– Пока нет, товарищ старшина.
– Будут – терпи. – Он наконец поднял глаза. Глаза усталые, мутные, но цепкие. В них не было ни страха, ни любопытства. Была тяжелая, безразличная покорность бывалого зэка. – Ты тут недолго. До «дня Х». Потом – или героем станешь, или… – Он махнул рукой в сторону степи, туда, где стояла вышка. – Держись подальше от ученых. Белые халаты – они как мухи на падаль. Чуют в тебе… особенность.