Раэна: падение Империи

13. Безумие и боль

Дьявол — джентльмен; он никогда не входит без приглашения.

Лешек Кумор

В воздухе его покоев патокой разлилась духота. Она каплями пота струилась по напряжённому лицу, просачивалась сквозь простыни и подушки, наполняла комнату влажной, тяжёлой немотой. Аламэйн судорожно хватал ртом воздух, цепляясь окоченевшими пальцами за горло. Запутавшись в липкой простыне, юноша грузно упал на каменный пол. До окна было не меньше 10 шагов. Он преодолел их ползком, заставляя себя цепляться за плиты, раздирая руки в кровь. Аламэйн с трудом поднялся и дрожащими руками распахнул створки. Напоенный лунным запахом и цветущей весной ветер ворвался в распахнутое окно, прогоняя тяжелую влажность затхлого воздуха.

Над Дайленбергом, окрашивая горы в холодное серебро, висела луна. Казалось, её свет проник в глубины разума Аламэйна, разогнав чернильные тени кошмара. Парень опустился на пол, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Он вспоминал…

Перед ним в ужасной, жестокой красоте разверзся каньон. Где-то внизу в панике наскакивали друг на друга испуганные солдаты, их крики терялись в разжаренном воздухе пустыни, в дрожащей тишине тут наверху. В его руке лук, женская тонкая рука торжественно протягивает ему стрелу. Он отпускает тетиву – и солдат захлёбывается собственной кровью. Но в его руке другая рука, их пальцы переплетаются, но образ пропадает, стоит Аламэйну обернуться.

Теперь перед ним пленник, вокруг лишь равнодушный холод и пугающая безнадёжность. С его губ скрывается угроза, а за спиной словно расцветает пожар. Он слышит её… Слышит её крик, отчаянный и надломленный. Лёгкое касание, поворот головы, но её уже нет. Она ушла. Ушла потому, что он её предал. Он вновь убил. Отдал приказ, легко и без сомнений. Уши наполняет звенящая тишина, он закрывает глаза.

Степь… Живая и необъятная. Она дышит ветром и перекатывается золотыми волнами покоя. Она шепчет… Шепчет имя той, что стоит за его спиной, чьи руки нежно касаются напряжённых мужских плеч. Кажется, мир замирает в попытке не спугнуть то зыбкое чувство покоя, что овладевает Аламэйном. Сейчас, в эту секунду существуют лишь они: он и она. И вновь шёпот, он предательски овладевает его разумом, закрадывается в подсознание, порождая безотчётный, тупой страх. Паника накрывает юношу с головой. Аламэйн спешно оборачивается в попытке поймать ускользнувшую от него тишину, но незнакомка развеивается золотой пылью в его руках.

Он сидит на полу, объятый ужасом, его руки дрожат, а леденящий страх пробирается вглубь, порождая всё новые и новые образы. Перед его внутренним взором возникают картины далёкого прошлого, обрывками фраз и секунд проскакивают события последних дней и часов, сгорают и стираются небрежно брошенные приказы. Аламэйн помнит их всех, никто не забыт, ничто не ускользнёт от его внимательного взора, коим он одаривает каждое своё воспоминание. Он трепетно перебирает их, всматривается в каждое и брезгливо отбрасывает те, что причиняют ему боль. Он не хочет помнить, но проклят на это, ведь каждая капля крови, что была пролита им, обречена до скончания его жизни алеть в его душе.

Аламэйн не знал, сколько часов или мгновений провёл вот так, глядя в пустоту невидящим взором. Когда колокол на дворцовой башне трижды разорвал тишину ночи, юноша поднялся и решительным шагом покинул свои покои. В коридорах царил глубокий сумрак и холод. Но ничто не могло остановить его: ни мраморные плиты, неприятно леденящие его босые ступни, ни ощущение чьего-то присутствия за спиной, ни тревожность шёпота теней под потолком. Позади остались величественные залы, портретные галереи и просторные лестницы.

Винтовая, узкая лестница с крутыми, надбитыми ступенями, что вела в катакомбы, напоминала Аламэйну спуск в ад. Каждый шаг давался ему с трудом, словно с каждой ступенькой, что он преодолел, груз вины становился всё больше и больше. Он давил на плечи, подминая под себя его искалеченную душу. Мелкие камни и осколки врезались в ступни, в сыром и затхлом воздухе висел густой запах крови и плесени.

Он помнил, как спускался сюда днём, полный решимости отомстить за смерть матери, вырезать из пленного правду, превратить его последние минуты жизни в муки, но сам не заметил, как наполнил мучениями собственную жизнь. Аламэйн ни разу не обернулся, но тревожное чувство чужого присутствия никак не покидало его, хотя он знал, что, оглянувшись, никого за собой не увидит.

Узкий коридор вывел его к двери, за которой томились десятки пленных, заточенных в каменные плиты и прогнившие стены. Они медленно умирали день за днём, сходили с ума и теряли головы, лишались крови и тел, но их души продолжали жить в этих катакомбах, что дышали ими. Здесь не было охраны, лишь одинокий факел да связка ключей на скобе в стене.

Аламэйну не с первого раза удалось открыть замок: его руки дрожали. Наконец механизм глухо щёлкнул, и дверь распахнулась, издав жалобный надрывный скрип. Одна камера была открыта. Юноша опустил взгляд на пол и осторожно пошёл по кровавому следу, что вёл к ней. Кровь была совсем свежей, некоторые капли ещё не успели застыть, оставляя алые следы на его ступнях. Он коснулся рукой двери и зашёл в помещение, где всё ещё горел факел, забытый им.

Аламэйн осмотрелся и глубоко вдохнул, впитывая в себя витавший здесь запах ужаса и страданий. Смерть, казалось, была повсюду: в плите, ржавых кандалах, брызгах на стенах и лужах крови на полу. Он вслушивался в тишину, но слышал лишь крики. Юноша не заметил, как опустился на пол у монолита и окунул руки в ещё не высохшую кровь. Он смеялся, вытирая руки о рубашку, оставляя кровь на лице и губах. Он сходил с ума от боли и осознания своей никчёмности, безысходности и потери… потери себя.

Огонь факела с шипением погас, погрузив камеру в кромешную темноту. Повеяло холодом и знакомые тени опутали тело Аламэйна. Он ждал этого, ждал с ненормальным упоением сумасшедшего,  ждал, чтобы согласиться… Шелестящий голос незнакомца, казалось, вытеснил сам воздух из его лёгких, и Аламэйн в сладостных конвульсиях рассмеялся.