Рагу из тролля

Глава вторая. Старый замок.

Утро к столичному певцу Ровану пришло внезапно, в виде нелюбезного тычка от монны Перл. Красавица-трактирщица стояла над ним, рассматривая бесстыжими зелеными глазищами, и не было в них никакого смущения тем, что перед ней, собственно, возлежит мужчина, по жаркому времени прикрытому лишь простыней. В руках монны угрожающе сверкала гербовой печатью какая-то бумага, на которую Рован покосился несколько испуганно. Опыт странствований подсказывал, что на таких бумагах редко пишут что-то приятное. Бывало – приказ в три часа покинуть город, случалось – приказ об аресте в связи с обращением разгневанного отца, обнаружившего в постели любимой доченьки постороннего лютниста. Иногда и за песенки, порочащие честь и достоинство какого-нибудь барона или наместника, у которого давно ни чести, ни достоинства не осталось. Словом, не то это было пробуждение, о котором он мечтал, любуясь вчера вечером на красивую, строгую хозяйку трактира.

– Д-доброе утро, – пробормотал он, натягивая повыше простыню.

– Доброе, доброе… собирайся, певец, ждут тебя.

Трактирщица сгребла со стула немудреные пожитки певца, бросила на кровать.

– Кто ждет, где? Я ничего не делал! Это не я!

Темная бровь монны Перл взлетела вверх в веселом изумлении.

– Точно не ты? А отчего корова всю ночь мычала, словно ей спать не давали, а теперь счастливая ходит? Ладно, не ты, верю. В замке тебя ждут. Не знаю, откуда уж наша Черная дама про тебя прознала, но вот приказ, явиться тебе, не позднее полудня. Так что умывайся,одевайся, а завтрак я тебе, так и быть, приготовлю.

– А поцеловать?

Монна Перл, обернувшись, в искреннем изумлении воззрилась на лицо певца, невинное, как физиономия молочного младенчика. В глазах ее сверкнула предупреждающая молния, и тот торопливо объяснил:

– Я пошутил!

На кухне монна Перл жарила омлет на сале, жарила с любовью, которую вкладывала в каждое кулинарное действо. Рован сунул было любопытный свой нос и прямо залюбовался, так все гладко все было, так ладно и красиво! А уж когда перед ним сковороду поставили, и вовсе разомлел.

– Вот, ешь, – распорядилась трактирщица. – И пойдем, пока жара не началась.

– Пойдем?

Рован замер, не донеся до рта кусок самого божественного омлета, который ему доводилось пробовать. Там были и шкварки, и свежий базилик, и сыр, и, кажется, сушеные белые грибы. Этот омлет громко шептал ему: Рован, ты уже не юн, время подумать о себе, о семье, время осесть в каком-нибудь уютном местечке, рядом с женщиной, которая знает, кто такой Тори Прекрасный, и которая умеет так готовить. Словом, предатель-омлет. Чуть зазеваешься, и одним вольным поэтом станет меньше, одним женатым больше.

– Что значит, пойдем?

–То и значит, - спокойно ответствовала монна Перл, развязывая фартук. – Ты дорогу знаешь? Не знаешь. А я знаю. А мне нужно на господскую кухню отнести кое-что. А корзинка тяжелая. Вот и поможем друг другу. Да, лютню-то захвати.

Какое-то время шли молча, Рован вертел головой, монна Перл витала в своих мыслях, и даже, казалось, не замечала, что странствующий певец все ближе и ближе подвигается к ней. Но только до того мгновения, как Рован Крепкоголовый не попытался незаметно так ее за ручку взять. Промолчала трактирщица, но бросила на певца такой суровый взгляд, что тот, вздохнув, сам отступил.

– Суровы вы больно, сударыня, - пожаловался с несчастным видом.

Трактирщица невольно рассмеялась.

– Иначе нельзя. Вас тут знаешь, сколько таких ушлых ходит? Песенки под луной, поцелуи под звездами, а утром прощай, дорогая, я буду любить тебя вечно! К чему оно мне?

Подумав, Рован признал, что и правда, ни к чему. Смущало лишь то, что если все женщины начнут так себя блюсти, как монна Перл, бродячему брату ой как тяжко придется.

– А как зовут хозяйку замка? Человеческое имя у нее есть? А то Черная дама… нелюбезно так-то к женщине, да еще благородного происхождения.

– Имя? – отчего-то удивилась трактирщица. – Имя есть. Донна Маргарита, единоличная хозяйка Видков и всех земель, что окрест. А Черная дама… так вдовая она уж много лет, вот в трауре и ходит. А нашим рыбарям да кузнецам много ли надо? Только дай посплетничать.

– А вот то, что о ней говорили? Что на кого посмотрит, тот съеживается и чернеет?

Монна Перл, беспокойно оглянувшись по сторонам, словно в кустах шиповника, росшего вдоль дороги, их кто-то мог подслушать, и поманила певца. Тот охотно придвинулся поближе, только что ухи из-под берета не топорщились от любопытства.

– Все правда, – прошептала трактирщица. – Как-то раз посватался к донне Маргарите сосед наш, барон, а она ему возьми и откажи. Дескать, люблю покойного мужа и буду век ему верна.

– Да ну?!

– Ну да! Как есть говорю. Барон разозлился, решил похитить даму Маргариту, а она как вуаль поднимет! Он и умер на месте от разрыва сердца.

Рован искренне восхитился местному фольклору:

– Неужели так страшна? Или ведьма?

– Что ты! Красоты невообразимой. А может и ведьма.

– Всякая красивая женщина – ведьма, – с умным видом изрек бродячий певец, сбивая с обочины бледную поганку, выросшую некстати и не к месту.

Монна Перл покосилась на него с сомнением.

– Это кто такую глупость сказал?

– Великий инквизитор Абрициус.

– Обобщение есть удел слабых умов не способных к самостоятельному анализу.

Рован Сладкоголосый едва не уронил на тропинку корзину и челюсть.

– Монна знакома с трудами философа Вендея?

– А что такого? Буквы во всех книгах одинаковы. Захотела и прочла, не велик труд. Ты вот попробуй, приготовь бриошь так, чтобы снаружи она была подрумянена и горяча, а внутри были замороженные сладкие сливки с персиками. Смогут так твои Абрициус с Вендеем?

– Голову даю на отсечение, что нет, – с чувством произнес поэт.

Боги мои, эта женщина знает, как свести мужчину с ума.

Замок вблизи вовсе не производил такого сильного впечатления, как издали. Ну, замок и замок. Старый, вон, кладка уже осыпается. Деревянный подъемный мост перекинут через обмелевший ров, в котором квакали лягушки. Не поднимался он, наверное, лет сто. В караульной будке сладко дремал часовой. Монна Перл сделала знак ступать тише. Ну, утомился человек, с кем не бывает. Во дворе замка было тихо, тенисто и сонно, будто вымер.