Рагу из тролля

Глава третья. Бежать, только бежать

Каким образом к обеду все Видки знали, что певца снарядили убивать тролля, Рован так и не понял, но работа в кузнях встала, и все набились в «Жирную устрицу» что лазаны на нересте. Каждый считал своим долгом похлопать героя по плечу, пожелать ему удачи и выпить с ним по кружечке пива. Особенно старался староста, единственный, кто видел тролля, и теперь горел желанием о нем рассказать. Причем, в описании этого доброго человека, чудище выходило таким страшным, что хуже не бывает. В основном же в глазах сельцов читалось что-то вроде облегчения. Хорошо, что на эдакое чудище отправится чужак. Грустно, если бы нечисть заломала кого-то из своих. Нет, певца тоже жаль, конечно, но все же не так жаль, так что все к лучшему.

Рован переходил от стола к столу, и везде его обнимали как родного, и старались дать добрый совет.

– Тролли, они молитвы боятся. Так что ты сразу словом его святым, не сумлеваясь!

– Не молитвы, а ругани! Всем известно, всякая нечисть от хорошей брани дохнет. Так что ты как увидишь его, так ругнись как следует. Ну, а чтобы не рисковать, перемежай, значит, брань с молитвою, что-нибудь да сработает.

Рована так и подмывало спросить, чего же тогда никто не может решиться выйти на супостата, но и так было ясно, чего. На словах все храбрецы, а перед монной Перл, деловито сновавшей то с кружками, то с подносом, и вовсе герои. А в своем углу староста загибал, да так, что заслушаешься:

– И вот взял он мою Резвушку, и разорвал своими ручищами пополам. Кровища как хлынет, его как зальет с ног до головы! А зубы у него – во! С мою руку. Резвушка моя, красавица, – староста пустил слезу над кружкой пива. – Какие ножки, какая грива, а глазки у нее какие были, как посмотрит, как ресничками похлопает – ну душу бы отдал! А моя-то мегера говорит – чего убиваться, новую лошадь себе купишь. Да разве я найду где такую раскрасавицу, как Резвушка моя? Нет в бабе моей никакой сердца чувствительности, вот что я вам скажу.

И все присутствующие согласно закивали головами.

– Вот вы, ваша милость, ежели живы останетесь, так уж не побрезгуйте, сочините в честь моей лапушке песню! А я уж заплачу!

Мокрое от слез лицо старосты полезло было брататься-целоваться с лютнистом, но Рован ловко увернувшись, позорно сбежал а комнатушку, выделенную ему добросердечной хозяйкой. Располагалась она под самой крышей, и окошком выходило на огород, пустующий нынче, ну, если не считать любимицы монны Перл, круглобокой хрюши, воровски объедавшей клубнику.

– Давай мыслить хладнокровно, – воззвал сам к себе певец. – Могу я сбежать? Ну так, теоретически? Могу. Выпрыгнуть из окна, потом огородами и вдоль дороги, а на большом тракте меня ищи-свищи. Хочу я этого? Конечно, все мы когда-нибудь умрем, но торопить этот светлый миг единения с Создателем как-то не хочется. Так что же тебе мешает, Рован Сладкоголосый? Что тебе до этих Видков, что тебе до монны Перл и до загадочной Черной дамы Маргариты? Найдут, поди, кого троллю скормить. Так?

Свинья подняла голову и хрюкнула почти человеческим голосом. Как показалось Ровану – одобрительно.

– Хорошо, значит бежать. Это мы решили. А когда бежать? Это очень важный вопрос!

Певец прислушался к нестройному хору голосов внизу. Опыт подсказывал ему, что еще немного, и сельцы Видков возжелают соприкоснуться с прекрасным, то бишь с музыкой и песнями. А значит, поддайся он искушению и сбеги сейчас – хватятся его в ближайший же час, если не раньше. Относительно дальнейшей своей судьбы Рован Сладкоголосый сомнений не испытывал. Поймают, схватят, свяжут и приведут обратно. А утречком проводят к мосту, скормят троллю и еще приятного аппетита пожелают. Значит, бежать надо ближе к ночи, когда все перепьют и уснут. Так мы и сделаем.

В дверь постучали, затем послышался задорный голос монны Перл.

– Сударь мой, ты там чем таким интимным занят, что заперся? Спускайся к нам, люди спеть желают, а еще станцевать. Только вашу милость и дожидаемся, как солнышка ясного.

Рован достал из заплечной сумы бережно хранимый осколок зеркала (настоящего!), полюбовался на свою бледную физиономию с длинным аристократичным носом (спасибо папеньке) и шальными синими глазами. Нет, он слишком молод, чтобы умереть. Да и, по правде сказать, слишком хорош собой. Обойдутся и без него на том свете.

– Иду, сударыня, уже иду, – ответил мрачно.

Вышел, полюбовался на прелести трактирщицы, оказавшиеся соблазнительно близко, и поцеловал ее в губы крепко, прижав к стене самым бесстыжим образом. Та только возмущенно ахнуть успела.

– Да ты…

Но Рован уже отступил, и поклонился с самой невинной физиономией.

– У вас там, монна Перл, порося клубнику жрет.

Как и ожидал, зеленоглазая красавица подхватила юбки и побежала спасать ягодник. Постояв у черного хода, и послушав дивный голос трактирщицы, затейливо обзывающий свинью всякоразлично, и обиженный визг самой свиньи, Рован Сладкоголосый поправил ремень лютни, прошелся по струнам, и пошел веселить честной народ. Весьма довольный собой, между-прочим.

Вряд ли в «Жирной устрице» когда-нибудь царило такое безудержное веселье, как в тот вечер. Столы сдвинули, а кому не хватило места внутри, те танцевали за дверями. Один парнишка сносно пиликал на скрипке, второй дудел в свирель, что составило недурную компанию для лютни Рована. Пол трактира содрогался от слаженного топота деревянных башмаков, стёкла дрожали от уханий и аханий, но здание выдержало, видимо, построено было на совесть. Веселье прекратила монна Перл, напомнив после полуночи, что скоро храброму рыцарю Ровану Сладкоголосом, надо идти убивать тролля. И хорошо бы ему в этот момент держаться на ногах. Резон был услышан, сельцы Видков разбрелись со двора, уверяя певца, что его тут никогда не забудут, внесут в поминальный лист и старым богам и новым, будут молиться за его душеньку, покуда село стоит.

Ну а дальше было просто. Рован попрощался с монной Перл, и лег на постель, не раздеваясь, чутко вслушиваясь в шаги хозяйки, убиравшей зал. Но вот ушла в свою спальню и она, и по «Жирной устрице» расползлась благословенная тишина. Выждав еще немного, для верности, собрал свои пожитки, поколебавшись, честно оставил на столе кошель с золотом, полученным от Черной дамы. Он, конечно, проходимец, но не вор. Хотя с золотом бы ему куда легче жилось, чем без него. Но ничего, бог не выдаст, тролль не съест. Выпрыгнув в окно, Рован приземлился аккурат на клумбу фиалок, и, крадучись, пробрался вдоль невысокой каменной стены, отделявшей владения монны Перл от дороги.