Рагу из тролля

Глава пятая. Музыкант для инквизитора

После триумфального возвращения бродячего певца, Видки предсказуемо захлестнула волна народных гуляний, подогретых еще и объявлением монны Перл о том, что сударь Рован изволил ей предложение сделать, а она его соблаговолила принять, так что скоро будут они жить долго и счастливо. И вот с одной стороны, певец понимал, как ему повезло, а с другой, взгляд его все чаще тоскливо обращался либо к дороге, либо к глади морской. Достать бы сейчас коня, или лодку, и только его и видели. Брак с монной Перл, она же дама Маргарита, особа благородных кровей, для бродячего певца счастье редкостное, но что ему делать в этом самом браке? Помогать пиво разносить да развлекать сельцов и путешественников песнями и игрой на лютне? Лет через десять – возможно. Хотя нет, скорее через двадцать. Да, через двадцать и ни днем раньше.

Каждое утро он просыпался с намерением попрощаться с Перл, поцеловать невесту, попросить ждать его, храня верность. Оставить ей половину золота (хотя, зачем оно владелице замка и трактира) и, помахав беретом, скрыться за горизонтом. Искать славы и приключений, но в основном, конечно, славы. Он странствующий певец и музыкант, а не трактирщик!

– Я Рован Сладкоголосый, – говорил он себе, глядясь в осколок зеркала. Из прозрачной глубины на него смотрели полные отчаяния синие глаза. – Я победил тролля, сыграв его песню задом наперед. Я…

– Герой наш, где ты, - звали его желающий в сто первый, наверное, раз, послушать историю бесславной гибели чудовища, и Рован, вздыхая, откладывал свой побег (это если не получится уйти по-хорошему) на следующую ночь.

Он честно хотел сделать все как лучше, и впервые в жизни не находил слов, глядя на монну Перл. Не поймет. Женщины никогда не понимают, отчего мужчинам не сидится на месте. Но на этот раз все должно было быть иначе. Рован собрал и припрятал дорожную суму, и даже втихую договорился с кузнецом о лошади, которая должна его ждать оседланная. Осталось только объявить о своем отъезде.

Выдохнув, Рован взял в руки кружку пива и поднялся. Все гости тут же замолкли, глядя на него с уважительным любопытством. Герой он и есть герой, староста даже попытался ему тишком свою единственную дочь просватать, намекая на то, что монна Перл, конечно, дама видная, но уж больно строга. А его доченька не смотри, что заика, зато молчит все больше, а в жене это – золото!

– Дорогие мои друзья, моя возлюбленная невеста, я хотел бы поблагодарить всех вас за гостеприимство. Я прозреваю за Видками большое будущее! Они еще затмят Сафру, и, возможно, когда-нибудь столица королевства будет именно здесь, а не в Белогарде! Потому что именно здесь живут самые умные, храбрые, добросердечные люди, которых я когда-либо встречал!

Умные, храбрые, и добросердечные люди одобрительно зашумели. Только монна Перл, стоя за своей стойкой, недобро прищурилась, глядя на красноречивого своего суженого. Эх, хороша была, чертовка.

– Сегодня я хочу вам признаться, что решил…

Дверь в таверну распахнулась, и под дружный вздох ужаса на пороге появились трое в черных одеждах.

– Кто тут бродячий певец Рован, незаконный сын донна Пьерре де Люц, прозванный Сладкоголосым?

– Он!

С десяток рук тут же указали на Рована, а те, кто сидел рядом с ним поспешно отодвинулись, как от зачумленного. Даже несколько свечей погасли, наверное, от страха перед пришедшими.

– Я, – подтвердил Рован, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Три пары глаз вонзились в него раскаленными гвоздями.

Инквизиторы. Боги, чем же он провинился? Хотя, о чем спрашивать. Никаким богам не молится, ни старым, ни новым (и не то, чтобы не верил, просто все как-то некогда). Жертвы не приносит, на исповедь не ходит, индульгенции не покупает. На одном месте не сидит, а так же несколько раз был замечен в распевании куплетов подозрительного содержания. А с недавних пор инквизиция очень пристально следила за тем, что поют и говорят поданные королевства.

– Все вон, – коротко приказал старший, со звездой на плече, и вмиг отрезвевшая толпа хлынула вон, обтекая Рована с двух сторон, как утес, в который вот-вот попадет молния небесная. Осталась только монна Перл.

Инквизитор медленно повернул к ней голову, снял капюшон, явив впалые щеки, злые глаза, землистый цвет лица и абсолютно лысый череп. Такое увидишь, сразу во всем признаешься, и в том, что делал, и в том, что не делал.

– Все, – холодно подчеркнул он.

– Конечно-конечно, – согласилась донна-трактирщица. – Только кружки уберу, да объедки. Не в грязи же вам, святые отцы, находиться. Не дело это.

Старший огляделся, и неохотно кивнул.

– Только быстро, женщина. А ты, чадо грешное, сядь.

На плечи чада грешного весомо опустились ладони смиренных братьев, и он тяжело сел на скамью. Опустил виновато голову, бросив тоскливый взгляд на порхающую по залу Перл. Вот и все, суженая моя, не прозвонят по нам свадебные колокола. Дурак я был, что хотел от тебя сбежать, прости уж, и поминай иногда словом ласковым.

– Ответствуй. Правду ли говорят, что ты убил тролля, что занял мост неподалеку от Видков, по дороге на Белогарду?

– Правда, святой отец.

Старший мрачно кивнул, и поспешно были извлечены из поясных сумок перья и бумага, зашелестели, записывая чистосердечное признание по всей форме. В двух экземплярах.

– Ответствуй далее. Каким колдовством ты это сотворил?

Рован обиженно встрепенулся, белокурая прядь упала на лоб.

– Никакого колдовства! Только искусство! Я сыграл песню тролля, только наоборот!

Инквизитор сердито пристукнул ладонью о столешницу.

– Сказки для детей и опасные суеверия! Кто может подтвердить твои слова, чадо грешное?

– Я могу подтвердить, святой отец. Я с ним была на мосту, все видела и слышала.

Монна Перл, решительно подвинув локтем инквизиторскую писанину, поставила на стол поднос. Пахло божественно, так, что все трое, да и Рован, даром, что его кормили тут как на убой, разом сглотнули.