Райсобес. Канцелярия Высших Сил.

Глава 1

ПРОТОКОЛ НАБЛЮДЕНИЯ № 6 026 418, лист первый.

Объект: куратор сектора, известный подопечным как Веня.

Составитель: я.

Так положено начинать. Я начал. Совесть моя чиста, форма соблюдена, и если кто-нибудь из вышестоящих когда-нибудь поднимет этот лист, он увидит, что протокол открыт по всем правилам, а дальше — дальше уже не моя вина.

Строго говоря, в графе «составитель» полагается указывать разряд, номер по реестру писарей и сектор приписки. Я указал «я». Если кому-то наверху это покажется неполным — пусть считает, что номер по реестру я с некоторых пор предпочитаю не вспоминать. Имя — Матвей. Разряд опустим, он не делает мне чести.

Потому что дальше будет кофе.

Половина седьмого утра по местному счёту времени, который наверху не признают за единицу учёта, но который, между нами, единственный, по которому здесь вообще что-то происходит. Веня снял со «своей» машины крышку — у машины есть имя, её зовут «эта зараза», — заглянул внутрь с выражением человека, заставшего родственника за чем-то постыдным, и принялся досыпать в неё кофе из жестяной банки. По своей мерке. Машина рассчитана так, чтобы молоть ровно и не думать, но Веня не доверяет ничему, что мелет ровно и не думает, — он считает, что автоматика ворует вкус, и каждое утро эту кражу предотвращает вручную.

Я обязан отметить, что это нарушение. Не его, а моё: я обязан отмечать только то, что относится к исполнению им служебных обязанностей, а сколько ложек он сыплет в «эту заразу» — к обязанностям отношения не имеет. Но я отмечаю. Считайте это слабостью наблюдателя. У меня их будет ещё несколько, и я предпочёл бы, чтобы вы узнавали о них от меня, а не вычисляли сами.

Первой вошла Тоня.

Она входит первой триста с лишним дней в году — медсестра ночной смены, и кофейня Вени стоит ровно между больницей и тем местом, где Тоня живёт и куда ей по-настоящему не хочется. Она не сказала ничего. Тоня никогда ничего не говорит в первые минуты, садится у окна, кладёт руки на стол ладонями вниз и смотрит в одну точку, как будто за ночь израсходовала весь запас слов и теперь ждёт, когда накопится новый.

Веня поставил перед ней чашку, не спрашивая. В чашке был не тот кофе, что значился в меню, а тот, который, по личному и нигде не записанному убеждению Вени, полагался человеку после двенадцати часов рядом с чужой болью. Я не знаю, чем эти два кофе отличаются. Я пробовал выяснить. Веня ответил, что одно отличается от другого тем же, чем похороны отличаются от свадьбы, хотя гостей зовут одних и тех же, и предложил мне не лезть не в своё дело — формулировка, которую я, разумеется, занёс в протокол дословно, потому что она относится к его манере вести себя, а его манера вести себя — это уже мои обязанности, тут не подкопаешься.

Над дверью звякнуло второй раз. Пацан.

Я не знаю, как зовут пацана. Подозреваю, что и Веня не знает, — они общаются исключительно в регистре взаимного оскорбления, в котором имена только мешают. Пацан развозит заказы на велосипеде, вечно опаздывает, вечно должен за вчерашнее и вечно входит с таким лицом, будто это кофейня должна ему, а не наоборот.

— Доброе утро, — сказал пацан тоном, которым обычно сообщают, что доброго в нём ничего нет.

— Я тебе не верю, — сказал Веня, не оборачиваясь. — Семьдесят за вчера.

— Отдам!

— Ты это говорил вчера про позавчера.

— И позавчера же отдал!

— Половину.

— Половина — это уже почти всё, если смотреть с правильной стороны.

Веня обернулся. Несколько секунд он смотрел на пацана так, будто всерьёз взвешивал, с какой стороны на это можно посмотреть правильно. Потом, не меняя выражения лица, поставил на стойку чашку и пристроил рядом плюшку, которой в меню тоже не было и за которую в счёт ничего внесено не будет, — я проверил позже, не внесли.

— За счёт заведения, — сказал Веня. — Заткнись и ешь, а то остынет.

— Я не просил.

— Поэтому и даю. Кто просит, тому я продаю.

Пацан заткнулся и стал есть. Веня вернулся к «этой заразе» с видом человека, чья репутация скряги только что понесла урон и который намерен немедленно её восстановить, обсчитав следующего же посетителя. Следующего посетителя не было. Был старик.

Старик пришёл, как всегда, к семи и сел за столик у окна, тот самый, второй от угла, где утренний свет ложится на доску так, что чёрные клетки делаются тёплыми. Он расставил фигуры. На две стороны. Потом достал из кармана часы, посмотрел на них, убрал и сказал в пространство, что партнёр немного задерживается, но вот-вот подойдёт, ведь он человек обязательный.

Веня принёс две чашки. Поставил одну перед стариком, вторую — напротив, на пустое место, где сидел человек обязательный, который немного задерживался.

Я наблюдаю за Веней четыреста с лишним лет — по вашему счёту; по местному вышло бы душевнее, но местного вы не признаёте. За четыреста лет я видел, как он надувает поставщиков, спорит из-за полушки, прячет от ревизии недостачу и в глаза называет вышестоящих формулировками, которые я не рискну перенести на лист даже дословно. Я составил о нём мнение. Мнение было: мелочный.

А потом я увидел, как он каждое утро ставит вторую чашку на место, за которым никто не сидит и не сядет, потому что человек обязательный не подойдёт ни сегодня, ни завтра — он не подходит уже четвёртый год, — и подливает в эту чашку, когда остывает, и проигрывает старику за обе стороны так ловко, что старик ни разу не заподозрил, будто играет сам с собой.

И мнение пришлось пересоставить.

Вот этого, последнего, в протоколе нет. То есть теперь есть — я только что его туда внёс. Но в служебной копии, которая уходит наверх, этого не будет. Не потому, что я скрываю факт. Факт я как раз обязан передать. Я не передам трактовку — а трактовка, к несчастью для службы и к счастью для Вени, у меня с некоторых пор имеется своя, и она не совпадает с той, что от меня ждут.

Если вас это смущает — вы рано смутились. Дальше будет хуже.