Ранняя влюблённость поздней любви

II/7

Последнее воскресенье июня стало для него самым холодным воскресеньем за этот год. Именно так сквозило беспроглядным одиночеством отовсюду, где рядом он не чувствовал её. Как и когда-то раньше, но сейчас — особенно.

В понедельник он успевает исписать всю тетрадь по химии вплоть до полей, а на задней обложке криво нацарапаны парадоксальные строки о том, как холодное сердце можно обжечь.

В личной переписке с контактом «Ви» последнее пожелание спокойной ночи было в пятничную ночь — в новолуние, за которым наблюдали две пары влюблённых глаз в покрытых безмолвием сумерках. И образ её, под светом луны, не кажется воображением из сна, когда она так близко и прекрасна.

звёздочки

Он сжимает пальцы в кулак, которым неуверенно стучит в белую дверь на Лейкер-стрит. Секунды ожидания в его голове тянутся натянутой струной, и когда она лопается, Алекс делает шаг назад и разворачивается к невысокому забору с калиткой, ведущей выстланной дорожкой в прежнюю одинокую жизнь.

— Алекс?

Дверь отворяется с характерным звуком гостеприимства семьи Райс, и глава её в женском обличие и домашней одежде встречает приветливо, но слегка удивлённо.

— Здравствуйте, миссис Райс, — неловко тянет он и корпус его подаётся в сторону, помогая заглянуть внутрь дома через приоткрытую щель в двери, обзор которой загораживает женщина с тонкими бровями и раздосадованным выражением лица. — Извините, а Ви... Вивьен дома?

Ингрид Райс удивлённо вскидывает брови и отклоняется назад, явно напуганная вопросом и сопровождавшей его интонацией.

— Нет, она в Калифорнии с отцом. Сегодня подают документы в Норден Скул... — обобщая, видит, как по его понурому лицу скатывается разочарование, оставляя после себя жалость в опущенных дугах носогубок. Сожалеюще добавляет: — Извини, она тебе не сказала?

Её поза становится более открытой, будто готовой к утешениям объятиями, и дверь от её движений раскрывается шире, приоткрывая завесу тайны молчания Вивьен Райс, упакованную в картонные коробки с размашистыми надписями «посуда», «декор», «картины» и подобными словами, описывающие излюбленные пожитки, которые обычно забирают с собой при переезде.

звёздочки

Дом обещает окутать тишиной до вечера воскресенья — ровно до приезда родителей Алекса из домика у озера в Брэдфилд Дейл, где младший Тёрнер раньше с большой радостью ловил особую волну вдохновения для своей струнной души на побережье Дейл Дайк. Так было до появления одной блондинки, место которой в его сердце оставило дыру необъятных размеров. Но он об этом не скажет — споёт (наверняка).

В наушниках угрожающе кричит хэви-метал, которым отцовский плеер был забит под завязку — Алекс называет это перезагрузкой. Гитара, лежащая на его груди, давит на грудную клетку не сильно, пока пальцы со слегка отросшими ногтями перебирают струны без всякого порядка и ритма.

На электронных часах механизм перелистывает цифру «9» — ровно столько, сколько раз разрывается дверной звонок дома, в котором единственная живая душа игнорировала его трель сменяющимися треками Металлики.

В комнату на втором этаже через небольшое, нарочито оставленное отверстие для свежего воздуха, помимо него, пробираются две пятерни, вслед за которыми показывается светлая макушка с парой светящихся глаз в тени озадаченного лица.

Полуоткрытые глаза Алекса расширяются также быстро, как и принимают прежнее положение, пока он вовсе не отворачивается лицом к стене, поджав губы.

Девичьи крики заглушаются припевом о дороге в ад, под который Тёрнер устало прикрывает глаза и расслабляет каждую мышцу лица, ища удобное положение головы в перьевой подушке.

— Ты больной?!

Вздрагивая на постели, он отрывками слышит эмоциональную ругань, которую так отчетливо и правдиво говорит его очередное сновидение. Сновидение же?..

— Я десять минут целовала вашу дверь, чтобы мать вашу увидеть тебя! Ты настолько меня ненавидишь, что не то, что дверь не открыл, я удивлена, как ты не прихлопнул окно перед моим носом! Извини, если я не вовремя, или только если ты... не хочешь меня видеть.

Она сглатывает так, что еле заметный кадык медленно ползет по глотке, передавая импульс сердцу, которое в ту же секунду приземляется в пятки. Томный взгляд Тёрнера передаёт всё его состояние, и до неё тут же доходит осознание, что это ошибка. Непростительная ошибка, начало которой не столь важно, как её исход.

— Извини, я ошиблась.

Она тут же закидывает ногу в оконную раму, из которой две минуты назад так тяжело доставала своё тело снаружи. Замирает на месте от отчётливого восклицательного «нет» и выставленной вперёд руки с растопыренными пальцами, между которых сочится едкое чувство, ради которого она пришла.

Время предательски застывает на их лицах, пока взгляд ошалело бегает по каждому сантиметру тела, врываясь в самую глубь искрящихся надеждой душ.

— Я не успела, — она достаёт ногу из окна, нервно поправляя штору, — я не успела сказать, да я и сама в общем-то не знала, что отца переводят в Штаты... узнала накануне. Истерика и ругань заняли всё время до рейса в Калифорнию. Я не успела сказать тебе.

Взгляд в своём монологе был посвящён одинокому домику, возвышавшемуся над Хай Хилл посреди густого леса. Его маленькая крыша отблескивала белым оттенком словно маяк посреди тёмного океана и беспроглядной тьмы, смешавшихся в линии горизонта.

— Я завидую своему отцу: его так часто повышают, что почти каждый учебный год я провожу в новой школе. И они были очень удивлены моей реакцией — в этот раз настолько истеричной, что маме пришлось вколоть мне успокоительное из своей рабочей сумки.

Она поворачивается к нему, подсвеченная холодным сиянием, и смахивает блестящие в свете полнолуния непрошенные слёзы. Он видит такую прекрасную и одновременно пугающую картину впервые — если бы она стала песней, то была бы хитом плейлиста для безнадёжно влюблённых.