Раскольник Судьбы

Глава четвертая.

IV

Если не считать полученных выговоров от матери две недели назад. То жизнь в поместье Берлина проходила спокойно. Дядя дал своё согласие установить на территории заднего двора небольшой сад, с выделенным местом для чаепития и дамских развлечений. За белоснежным круглым маленьким столом в основном я проводила время за чтением. Но разговоры с леди Шарлоттой, бывало, отвлекали меня от своего занятия.
– Налей мне больше чая…Нет! Лучше принеси кофе. Я слишком рассеяна за последнее время. – общество в компании служанки Эбигейл становилось с каждым днём по-прежнему мягким. Во всяком случае, я старалась уважать служанку, насколько бы гнусно я о ней ни отзывалась ранее.
Запах кофе впился в мои ноздри через несколько минут после недолгого ожидания. Я попросила добавить несколько своих любимых трав для изящного вкуса, с последней немного переборщили, но на это я закрыла глаза.
– Спасибо, – чашу я поставила на белоснежный стол, вновь вернувшись к прочтению книги. – Скажи мне Эби.
– Я внимательно слушаю вас, мисс.
– Я интересовалась твоей грамотностью с самого прибытия сюда, насколько сильно хромает от ранений твой алфавит немецкого? – Это ли было оскорбление? Иногда… Нет. Всегда. Я могу держать голову высоко поднятой, мы находились здесь одни. Так почему же не поинтересоваться?
– Уверена, это не тот вопрос, который сто́ит задавать при чтении книги на свежем воздухе, миледи. – усевшись неподалёку от меня на своём деревянном стуле, она вновь взяла за вязание. Желавье занималась этим редко, по её вкусу больше приходились нить и игла, но никак не деревянные спицы.
– Что ты вяжешь? – сменить тему, показалось мне разумным.
– Это моя матушка, – не поднимая на меня глаз, вымолвила со вздохом девушка. – Она ушла из этого мира давно, ещё в мои шесть лет. Нет, возможно, мне было даже меньше. Мисс. Не хочу вас обманывать.
– Мать? Я хочу посмотреть, покажите. – обратив голову в её сторону и наклонившись чуть ближе к её стулу.
Эби вязала это долго, видно насколько усердна сделана каждая деталь, разные цвета нитей. Глаза чётко проработаны без капли ошибок. Ангельские крылья, Эби начала вязать недавно, это видно по смене цвета толстых нитей. Каждая черта – не линия, а стежок памяти: уста, сомкнутые простой тонкой нитью, хранят тепло колыбельной. Глаза, прям как два спокойных озера из серой пряжи, глядят в вечность с бездонным смирением. Каждое «перо» в белоснежных крыльях было отдельным мотивом – то ракушкой, иль же простым листом. Но в каждое своё движение пальцев и касания иголки ткани, пронзающей всю её мягкость. Была вложена частичка души Эбигейл.
– Это красиво, должна признать, Желавье вяжет более уродливо, чем ты, – комплимент к восприятию дался ей тяжело, если Эби в конечном счёте заставила себя поджать губы и промолчать. – Это была похвала. – всмотревшись в её глаза, я заметила в них проблеск гнева. Практически свирепого и несдерживаемого, ещё секунда и, быть может… следующей тканью для её вязания послужу я?
Но тогда дядюшке не составит труда лишить её головы с плеч или по случайности отравить, юная служанка будет отсутствовать под предлогом страшной «болезни».
Сие сущая правда, что по берлинским законам с прислугой так обращаться не дозволено… Но кому, скажите на милость придёт в голову разбирать дела столь подлой девки? Она имела наглость даже не успокоить меня во время моих истерических припадков. Но отныне я пребываю в уверенности: презрения моего ей не избежать.
Одного лишь её дерзкого непристойного возгласа, сорвавшегося с уст в те памятные дни, оказалось для меня совершенно достаточно, дабы с неоспоримой ясностью узреть всю глубину её распутной натуры, не знающей ни стыда, ни приличий. Её неслыханная наглость простирается так далеко, что она посмела выставить меня дурой! Пустоголовой простушкой! Не дамой благородных кровей и недостойной наследницей моего родителя. Только в том случае, если у батюшки не родится сын из чрева матери моей.
Посмела выставить меня жалкой тварью с панели! Имей я возможность последовать велению сердца моего, я бы сию же секунду украсила её безобразную физиономию фреской в синих тонах!
Но, увы, надлежит придерживаться манер – единственно, дабы не опечалить любезнейшую миссис матушку.
– Будьте столь добры, любезнейший, доставить мне из библиотеки вторую книгу сего прекраснейшего автора. Увы мне удалось её одолеть лишь на третий день – сколь прискорбно быстротечно время, ускользающее меж пальцев, словно песок в старинных часах! – обратилась я к слуге с томною нежностью в голосе, приукрашенною сладостным, почти что льстивым оттенком. Словно всего этого презрения к служанке не ведал мой разум никогда в столь короткой жизни.
– Как же иначе, юная мисс! Ваши пожелания в сём поместье столь же непреложны, сколь и слово нашего господина-хозяина. – почтительно.
Отозвался слуга, склонив голову в поклоне, дабы тотчас же удалиться и исполнить поручение.
Я могла лишь удивляться погоде в столь красивейшем королевстве и её городе. Пруссия всегда ассоциировалась в моих мечтаниях, как нечто невозможное, нежное, яркое и изящное. Благо женщин в красивых платьях и великолепных нарядах увидеть здесь мне удалось. Но что касалось простых горожан? Кто-то вовсе был неадекватен! В один из проведённых дней в моё прелестное платье чуть было не попал сгусток вишнёвого варенья. Небось какой-нибудь невежда решил испортить настроение юной мисс, да и не только настроение. Ещё и платье изуродовать до обликов неузнаваемости.
Недурственно было бы вздёрнуть этого мальчишку на виселице, устроить ему достопамятное зрелище! Но увы, батюшка, человек строгих правил, ни за что не дозволить сего – даже родному брату своему такую жестокость, показывать на своих глазах-то не позволяет. Сколь бы ни были настойчивы мои мольбы. Сия «жестокость», как он называет справедливое возмездие, кажется ему чрезмерной. Что же, возможно, он прав в своём великодушии, но сердце моё рвётся от ярости.
Порой я и сама не разумею, какая сущность обитает в моём теле – ангел ли света, ниспосланный для утешения страждущих, или же дьяволица во плоти, жаждущая мук ближних своего. Ведь не так давно, да и, впрочем…Что изменилось?
Я так и осталась простой смертной, чьи уста ведали лишь молитвы да церковные песнопения. Но теперь же такие ритуалы происходили все реже. Единственное, на что способны мои жалкие губы, – это шептать «Отце наш» в сумраке Берлинского собора, каяться в грехах перед святым отцом, исторгая из души всю скверну, что накопилась в ней спустя годы после рождения моего.
И всякий раз. Едва в голове мелькает жестокая мысль, меня охватывает стыд – внезапный и всепоглощающий. Словно петля на шее, что вот-вот затянется. Иль это сам Господь? Наказывает меня за грехи души помрачневшей моей?
– Что же ты творишь, дитя моё? – порой мне удавалось услышать сам
Божий голос! В детские годы он хвалил меня за мою доброту и милосердие к простым нищим и беднякам, которые даже простую корку хлеба себе позволить не могут. Так что же сейчас стало со мной?
Там на небесах, предстоит предстать пред ликом Божьим и держать ответ за каждое злодеяние, за каждую чёрную искру в сердце. И сие ожидание Суда порой кажется мне страшнее самой смерти.
Матушка ведала моему детскому разуму, ещё в те прошедшие времена, когда та позволяла себе навещать меня перед сладким сном успокоения тканей постельного белья. Двое ангелов представляют весы перед моими глазами, весы грехов моей души. Один – во свете незапятнанных риз, с ясным челом, как само майское утро, и в очах его – бездна прощения. Другой же – во тьме. И черты его строги, страшны… будто высечены из громадного гранита. И сам его взгляд испепеляет душу мою.
И вот начинают возлагать на чашу они, мои деяния, совершённые ещё при жизни земной. Где ветер ласкал волосы и это приятное ощущение давалось чувствовать. Сколь же маленькое и мимолётное. Но теперь оно казалось мечтой, забытой, ту, что не ценил мой глупый разум в моменты незабываемого счастья. На одной чаше покоились все малейшие прегрешения: тайная гордыня, что таилась в сердце, но никогда прежде не пропадала тяжесть с моей души от сей твёрдости.
Холодность. Недобрые слова, сорвавшиеся с уст при малейшем раздражении и дерзости… и сколь же тяжек оказывается даже этот груз! Никогда прежде душенька моя не видела такой сильной нагрузки и страха. Самого волнения. Чаша с сим свинцовым бременем склоняется всё ниже и ниже, и скрип её цепей пронзает мне душу словно предвестие вечного проклятия.
Но вдруг к самой неожиданности, Ангел света. Лицо его мне увидеть не удавалось, настолько ярко сиял он, красота в буквальном смысле этого слова ослепляла очи мои. Чаша искреннего раскаяния, что скатилась по щеке моей в стенах.
пережитых столько поколений и забытых воспоминаний прошлого.
Чаша весов медленно, трепетно выравнивается, колеблясь меж осуждением и надеждой. Единственное, что удивило меня тогда. Лицо нечистой силы виднелось мне хорошо, я бы даже сказала отчётливо.
Эти глаза, этот облик… В то время как ангел сиял всей своей добротой, великодушием и милосердием. Это существо не представляло столь же идентичного описания. Быть может… Это тот человек, кому поручено свести меня в могилу в старческие годы моей жизни?
У матушки этот вопрос я не уточнила.
– Вы видите этот туман? – пришлось задать вопрос Эбигейл, разговор заметно заходил в тупик. – Я думала погода сегодня будет более милосердна, чем в предыдущие дни. – Взор мой переменился с книги на далёкие деревья, они казались такими маленькими, но сто́ит приблизиться на их расстояние, моментально почувствуешь себя младенцем.
Туман напоминал пар, исходящий от чаши с горячим только, приготовленным кофе, но в отличие от пара, он не испарялся. Он продолжал бродить по населённым улицам Берлина и доставлять взору дворян и простых ребятёнкам удовольствие после увиденного. Сама я, не могла оторваться от путешествия тумана по зелёной…Нет! Я бы даже сказала тёмной траве.
– Что вы думаете…– начала было я, обращаясь к Эбигейл, но вмиг осеклась, словно язык мой онемел, и поспешила переменить предмет беседы. – Не научите ли меня вязанию? – в глазах её явственно отразился проблеск изумления. Чтобы я, столько недель пробыв в поместье, ни разу не удостоившая даже взять в руки спицы, вдруг желала заняться рукоделием!
– Что именно вы желали бы изволить вязать? – Эбигейл отложила своё изделие на крышу белоснежного стола и сама сложила руки на коленях, склонив голову в ожидании ответа.
– Человека! – выпалила я с внезапной улыбкой, тотчас отбросив книгу в сторону. – Научи меня, молю! Ты искуснейшая мастерица, дорогая Эби! – льстивые речи струились из моих уст, но, по всей видимости. Даже сия непритворная лесть казалась девушке приятной.
– Для начала… Возьмите спицы, мисс. – Эбигейл придвинулась поближе к моему месту, дабы помочь в вязании. Спицы лежали на моих ладонях непривычно тяжело. Иглу в своей жизни, я держала не раз, но вот спицы удалось взять в руки впервые.
– Не так, сударыня, – мягко прозвучал голос Эбигейл. Этот момент её нежного взора и слов, струящихся с её уст в спокойствии, и сосредоточенности вселял мне в душу прежнюю элегантность и уважение. Её тонкие уверенные пальцы легли поверх моих, поправляя их столь же бережно, как если бы она помогала мне держать писчее перо. – Указательный палец должен лежать вот так, поддерживая, но не сжимая. И спицы должны скользить, а не вонзаться.
Я повиновалась, чувствуя, как моя ладонь постепенно обретала неведомое доселе положение. Другая спица в левой руке, еле заметно дрожала в ожидании труда. Я смотрела на этот инструмент с напряжённым вниманием, словно предстояло мне решить сложнейшую математическую задачу.
– Теперь, – продолжала моя наставница. – Мы породим первую петлю, смотрите внимательно и прилежно! Ибо это очень важная часть! – взяв моток шерсти, похожий на облако, спустившееся с самих небес и направляя мою руку, она заставила нить обвить спицу движением, плавным и округлым. Под своей кожей я чувствовала, как шерсть немного грубо щекочет мою кожу своими пушистыми нитями. Я училась творить из ничего – из нитки и двух палочек, училась терпению, которые мне недоставало в такие моменты обычно никогда.
– Представьте, что вы держите не простой инструмент, а птичье перо, вы ведёте его, а не оно вас, – Эби практически не моргала, сколько бы раз я ни смотрела на неё, её глаза так и оставались открыты, и взор направлен только на мои пальцы. – А теперь опишите то, что вы хотите связать. – этот вопрос вызвал некоторые затруднения.
Что и вправду мне надобно связать? Я видела, как прекрасно это делает Желавье, но она-то выбирала тщательно фигуру для своей новой работы.
– Моя леди-матушка, – слетели слова с моих уст, я даже не задумывалась над ними. – Она невысокая, известно тебе, Эби. Когда она обнимала меня. Я утыкалась носом в кружевной воротничок её платья. Помню оно пахло лавандой, это такой прекрасный аромат… в ребяческие годы не могла отойти от него ещё долгое время.
Бывало даже… пшикалась её духами, но увы чуть было не получила затрещину из-за своего неуместного поступка. О, Эби… её глаза были как два куска неба, выкраденные с осеннего небосвода – светлые. Серо-голубые
И в них всегда стояла лёгкая дымка печали. Сейчас, разумеется, этой же грусти в глазах её ты не заметишь! Но Господи, даже при её улыбке. Я могла разглядеть эту печаль… – вздох сорвался с моих губ, а голова невольно опустилась в жесте собственной нахлынувшей печали.
Я говорила, а Эбигейл слушала, не перебивая и не прерывая мысли мои. Лишь её пальцы перебирали мотки пряжи, лежавшие в небольшой корзине, которые она сама принесла сюда ради одиночного шитья в тишине вместе со мной. Ведь на таких прогулках я не горела желанием разговаривать с ней, или испытывать малейший интерес к рукоделию.
– Это для света её кожи, – пояснила служанка. – Он должен быть тёплым и живым, а это…Посмотрите сюда. Для волос. Такой же светлый оттенок блонда, как у вашей матери, юная мисс. Сомнений нет, миледи понравиться этот вязаный портрет.
– Ах, не смеши меня, милашка Эби! – хихиканье сорвалось с уст моих, вызывая вместе с этим улыбку на лице. Морщинки появились под глазами из-за смеха и улыбки. – Чтобы матушке моей понравилось сие творение? Как же ты бываешь глупа, Эби. – покачав головой, я вновь вернулась к нашему занятию. Эбигейл промолчала насчёт сказанной мною мысли о столь пренебрежительном отношении матушки ко мне.
Эбигейл нарисовала на листе пергамента схему, разметку для глаз, овал лица, изгиб губ. «Каждая мельчайшая деталь, – говаривала она. – имеет свою важную роль в этой работе, мисс».
Эбигейл взяла на себя самое сложное. Я попросила её о помощи. Всё-таки, как бы ни было моей матушке всё равно, но мои труды, боязнь испортить её прелестное лицо вызывало у меня дрожь по телу и неизвестный прилив страха.
Я наблюдала затаив дыхание, как её спицы, будто волшебная кисть, творили чудеса.
– Её глаза, мисс Жизель, – попросила Эби. – Какие эмоции они должны выражать?
– Они были ясными, но в глубине таялась усталость. Сейчас, конечно…
– Мне нужны эмоции взгляда, которые чаще всего вы видите в глазах мисс Жизель. – мягко упрекнула служанка. – Мне не надобно знать прошлое. – это она сказала верно, несомненно, прошлые времена, те, что уже прошли. Упоминать не стоило.
Эбигейл по моему рассказанному описанию материнских глаз начала вязание, в переменах помогая мне с изделием в руках. Холодные материнские глаза, даже в связанном виде смотрели словно в душу, даже на портретах их не изображали столь холодными, как в вязаном виде помогла изобразить Эбигейл.
Тонкий и прямой нос стал следующим этапом вязания. Эби создала его лёгкой игрой теней, несколькими убавленными петлями, которые создали едва заметную горбинку и тень под ней. Но самым трудным оказались губы. Я настаивала, что она улыбалась редко, но когда улыбалась – это было подобно восходу солнца.
– Она не размыкала губы, улыбка всегда сдержанная, только кончики приподняты. – в моментах, я даже показывала Эби эту самую улыбку своими губами, только вот со стороны это выглядело смешно.
Эбигейл потратила целый час, перевязывая один и тот же участок снова и снова. У меня уже было, затекла спина от такого количества проведённого времени на природе, неподалёку от тумана с карканьем чёрных воронов и скрипов железных болтов калитки.
Когда работа была закончена, измождённые были мы обе, на пальцах виднелись у меня еле заметные мозоли. У Эбигейл же, их было вдоволь. Под глазами Эби лежали тёмные тени.
Быть может… Я относилась к этой служанке и правда не подобающе? Дядя предоставил мне, весьма добродушного собеседника на дальнейшие дни и недели. В его поместье в основном все являлись лишь угрюмыми ворчунами. Даже не вериться, что при детстве батюшки, здесь радостно пели соловьи и цвели посаженные давным-давно цветочные клумбы, с розами и лилиями.