Расколотое небо

26

Господи, что я наделала?

Андрей лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, тяжело дыша. Катя хотела остаться рядом с ним, потянуться по-кошачьи, замурлыкать и потереться щекой о его плечо, шепнуть на ухо что-то нежное. Очень хотела, но... слишком быстро возвращалось сознание, а с ним вместе жгучий стыд за свой поступок.

Что же она наделала!

Сгребла халат, не дыша, выбралась из комнаты, ополоснулась под душем и бросилась в спальню, пожалев, что нет в двери замка. Запрыгнув в кровать, накрылась одеялом с головой, подтянула колени к подбородку и закрыла руками уши. Она никогда не выйдет отсюда. Она не сможет, просто не сможет посмотреть на него утром. Что она натворила, как она осмелилась на такое?

После разговора, после его откровений, она же собиралась лечь спать - ушла в спальню, разделась, забралась в постель, но, вместо того, чтобы уснуть, все вспоминала и вспоминала слова Андрея.

Он ее любит. А она-то думала... и не замечала, ничего не замечала! Теперь многие его поступки и слова приобретали совершенно другой смысл, теперь многое становилось ясно и сразу за многое - стыдно. А она еще собиралась набраться наглости или храбрости и  спросить его совета, как наладить отношения с Филом! И сомневаться не приходилось: он дал бы совет, хороший совет, и ни один мускул не дрогнул бы, и ничем бы он себя не выдал. Как же он может так?

Ей было приятно, что и говорить. Ей еще никогда не признавались в любви так, такими словами. Как он сказал? Что она особенная и он бы не хотел, чтобы она была другой? Она не могла вспомнить дословно. Жаль, жаль, что она не сразу поняла – о чем он ей говорит, а когда поняла, была так поражена, что сами фразы не запомнились, только впечатление рухнувшего неба: быть такого не может, не может, и все!

И чай, который он ей принес, и его слова о принце, и то, что он не позволил ей себя поцеловать, все было так странно, так тревожаще.

Катя села на кровати. Почему он не позволил ей поцеловать? Может, просто наврал про любовь: успокаивал наивную дурочку. Чем он рисковал, зная, что она, Катя, любит другого? Да ничем! Нет, не врал. Андрей не мог в шутку сказать  такие слова и сказать их так, что у нее сердце зашлось от безумной благодарности и жалости к нему. И все же он не позволил себя поцеловать… Катерина встала, на цыпочках подошла к двери, и стояла, не зная, что делать дальше. Тихо… Значит – он или уже лег спать, или работает.

Катя вышла, убеждая себя, что она хочет только спросить его, не врал ли он ей. Зачем ей надо было удостовериться в этом? Вряд ли существовал внятный ответ, но она, подбадривая сама себя, подошла к кабинету и толкнула дверь, и тут же, испугавшись, взмолилась – лучше бы он уже спал. Но он не спал. Она присела на край дивана и поняла, что не хочет уходить. Оказывается,  было очень правильно сидеть рядом с ним и касаться его руки. Ей хотелось почувствовать власть над ним, извечную власть любимой женщины. Она думала, что сможет уйти, но тело уже вибрировало от его соседства и от того, что он, влюбленный в нее, сейчас она была в этом уверена и без доказательств, мог держать себя в руках и не прикоснулся бы к ней без ее соизволения. Удивительное чувство собственной значимости  и одновременно неуверенность: вдруг он опять оттолкнет, не захочет ее. Так и получилось: он попытался ее образумить. Возможно, вцепись он в нее, опрокинь на диван, она стала бы отбиваться и вырываться, снова почувствовала бы себя в привычной роли жертвы, но когда он отстранил ее, стало необходимо сломить его волю  и позволить его чувствам взять вверх над разумом. Она что-то лепетала ему про Фила, про то, что он, Андрей,  сделает ей одолжение, несла  всякую чушь, а сама уже сгорала от нетерпения – как, ну как он целуется, каковы на вкус его губы, жесткие ли они или мягкие, вялый у него поцелуй или напористый и сминающий? Просунет он ей язык в рот так, что она не сможет дышать, или начнет сперва водить им по губам? Как он ласкает, как обнимает, как делает своей? Она упорно искала оправдания себе и ему, и они так легко находились, пока он целовал ее, но, тем не менее, несколько раз она была готова сбежать, и именно в этот момент он замирал, и она явственно понимала - он отпустит или, еще хуже, прогонит, и от этого становилось так страшно, что она сама обнимала, целовала, ласкала и не заметила, как в один момент уже не надо было искать оправданий, как стало неинтересно исследование, как ее разум подчинился желанию...

Она старалась достичь чего-то подобного с Филом, но чем больше старалась, тем хуже выходило, а здесь, сейчас и стараться не пришлось. Опьяненная собственной страстью, она отдавалась ему, именно отдавалась, хотела, чтобы он взял ее всю, впитал в себя без остатка, так же, как она  его, так, чтобы запомнить этот момент каждой  клеткой.

А потом, после яркого оргазма, пришло то, что больше всего было похоже на похмелье. Раскаянье. Она опять наворотила дел. Она опять все сделала не так, как надо. И все правильные слова об ответственности и взрослом отношении к жизни так и остались пустыми словами, и только. Она понимала, ей надо вернуться, но она не могла представить, что сказать ему? «Все было так чудесно. А тебе понравилось?» Чушь. С самого начала это было плохой идеей: оставаться здесь на ночь, ей следовало уйти, еще когда он привез вещи, но так было уютно в кольце его заботы, так спокойно. А потом потянуло на откровенности, и это тоже было ошибкой. И уж тем более было ошибкой вламываться к нему в комнату час назад. И что бы она ни решила сделать сейчас: пойти к нему или остаться здесь, это тоже будет ошибкой.