Расколотое небо

30

Дима только вышел из душа, когда кто-то настойчиво затрезвонил в дверь.

Распахнул...

– Лилька! Ты что тут делаешь? Второй час ночи! А если бы я не услышал звонка?

– Привет, – она поцеловала  его в щеку, – а ты и не услышал! Хорошо, ваша бабушка-консьержка меня помнит, впустила, а то окоченела бы я под дверью твоего подъезда!

– Почему не позвонила? – он помог ей снять куртку.

– Я не поняла, – Лиля засмеялась, – ты не рад меня видеть? Хочешь, выйду на лестницу и позвоню?

– Лиль! – он взял в руки ее ладони и стал дышать на озябшие пальцы. - Я рад! Очень рад, но время позднее, тебя дома не хватятся?

– Не, я с Тамарой договорилась, она прикроет.

– Прикроет?

– Димка, давай выяснять все потом будем? Ты меня в душ пустишь? Я вся провоняла куревом и очень замерзла.

– Иди, конечно, я пока чай сделаю...

– А вино есть? Красное? – крикнула она уже из ванной. – Глинтвейна хочу, не могу!

– Вино есть, а есть повод выпить?

– Найдем! – и шум воды.

Дима включил плиту, достал приправы для  глинтвейна. Лиля плескалась, распевая во все горло.

И вот чудеса: только что он чувствовал себя усталым и старым, а сейчас, пяти минут не прошло, а он словно возродился. Жаль, что придется ее отпустить, отвезти домой. Ведь домой? Не пойдет же она еще куда-то на ночь глядя, хотя с нее станется.

Дима с трудом дождался, когда Лилька выйдет из ванной.

– Глинтвейн готов.

– Ох, спасибо!

– Держи, – он протянул ей высокий бокал. – За тебя.

– За нас, – она отпила, поставила бокал на стол. – Сядь, пожалуйста.

Дима послушно сел, Лилька устроилась у него на коленях, провела ладонью по щеке, другой по лбу, обхватила  его лицо,  пристально глядя в глаза, тихо сказала:

– Я хочу остаться тут. На ночь.

Он смотрел на нее и не понимал, о чем она говорит.

– Что-то случилось?

– Почему ты так решил?

– Я не понимаю... Почему ты не хочешь домой возвращаться?

– Балда! Я хочу с тобой быть. Я хочу, чтобы все случилось сегодня ночью. Тут. Я хочу тебя.

– Лиль, ты понимаешь, что такими вещами не шутят? – он взял ее за талию, приподнял, заставил встать, сам встал рядом. – А как же свадьба, честь семьи и все прочее?

– Я же говорила тебе, не в этом дело. Неужели ты думаешь, что моей семье так важна моя девственность? Или они будут простыней после свадьбы размахивать?

– Я не знаю... Но... Я думал...

– Меня так воспитали, что первый мужчина, должен быть любимым, что я должна сама этого захотеть. Это понимаешь? Неужели ты Тамару считаешь ханжой? – Она говорила, а сама то застегивала, то расстегивала  пуговицу на его рубашке.

– Ты уверена?

– В чем? В том, что хочу, чтобы ты был первым и единственным? Уверена!

– А в том, что хочешь этого сейчас?

Она вздохнула, покачала головой:

– Поцелуй меня.

Он поцеловал, и еще, и еще, и еще, потом подхватил на руки и унес в спальню. Медленно раздевал, дрожа от предвкушения и страха.

– Господи, – пульсировало в мозгу, – она же девственница, ей будет больно, что же делать?

Он не знал, он даже не думал раньше о том, что его партнерша может оказаться девственной, не заботило его это. А сейчас чувствовал себя так, словно первый раз прикасается к женскому телу. Быть медленным и осторожным? Или напористым и страстным? Он мог быть любым, для нее он был готов стать каким угодно, только бы не напугать.

– Димка, – прошептала Лиля, цепляясь за его плечи, – я люблю тебя, так сильно люблю...

– Я тоже тебя люблю, – он постарался причинить ей как  можно меньше боли, но, тем не менее, она напряглась, скукожилась под ним и зажмурилась.

Он остановился, чувствуя, как ее боль бьет его в позвоночник и  передается  всем нервным окончаниям судорогой,  застонал   и она, вдруг, неумело, превозмогая боль, двинула бедрами ему навстречу.

– Тебе больно? – спросил он.

– Нет, уже нет, не так... не останавливайся.

И речи не было о наслаждении, и он постарался закончить как можно быстрее и при этом не сорваться в бешеный галоп. Справился, откатился  в сторону и тут же  притянул Лилю  к себе.