Расколотое небо

Интерлюдия. Дневник Лили

Суббота. 18 ноября

 Почти полночь.
Всегда полагала, что писать дневники – идиотизм. А уж обращение «Дорогой мой дневник!» считала первым признаком надвигающейся шизофрении. Ну куда ни шло – собственный блог в сети. Его читают, что-то тебе отвечают, оценивают. Хоть какая-то обратная связь. И все равно, то, что хочешь проанализировать, редко вот так вот выкинешь на суд общественности. Но я отвлеклась. Все это к чему: я сижу в грязной, полутемной комнате, которую освещает тусклая и почему-то закопченная лампочка, и пишу ужасной ручкой с толстым стержнем в тетрадке. Мой первый (и очень надеюсь – последний) дневник. Тетрадка в клетку, толстая, в синем дерматиновом переплете. На трех первых страницах кто-то решал примеры. Не очень успешно, скажу я вам. Эти листы я вырвала и положила на место, в хромоногий письменный стол. В его верхнем ящике лежит еще тетрадь в линейку, но она тонкая, и я органически не перевариваю такие тетрадки (вот интересно – почему?): зеленая тонкая обложка и линялые фиолетовые полоски. Еще удалось найти несколько огрызков карандашей да какой-то канцелярский хлам типа полуобъеденных стирательных резинок. Ничего колюще-режущего, ожидаемо, не завалялось. Я сижу на тахте, поджав ноги, потому что из щелей и из окна, забитого досками, немилосердно дует, и даже несмотря на неплохую мою экипировку, я замерзла как... Как суслик? Вот не знаю я, как мерзнут суслики. Так что я замерзла как Лилька, которой было важно выпендриться перед мальчиком в 10-м классе, и которая вместо джинсов вырядилась по 20-градусному морозу в короткую юбку, дура! Вот сейчас я примерно так же себя чувствую. Пальцы, которые давно уже отвыкли писать ручкой, ко всему прочему одеревенели от холода, и каракули выходят знатные, потом ни в жизнь не расшифрую. Однако чем не повод попрактиковаться в каллиграфии? Тем более времени – навалом.

Итак, можно считать, что с вступлением покончено. Теперь с чистой совестью можно порассуждать, а как я здесь оказалась? Кроме матерных слов в собственный адрес по такому поводу на ум ничего не приходит. И вот что еще удивительно, у меня болит палец (под корень сломала ноготь, ну дико больно и никаких тебе пилочек), и эта боль меня беспокоит значительно больше, чем мое положение. Психологи, наверняка что-нибудь наплели бы про компенсации и прочую муру, но я-то знаю, все проще: боль в пальце осязаема, подобное испытано не раз, и организм привычно реагирует. А вот в заложниках (или как нас лучше назвать?) я не была ни разу. Ситуация настолько абсурдная, что мозг отказывается принимать этот факт. Я не противлюсь своему мозгу, впасть в истерику я всегда успею. Пока же буду записывать, анализировать. Выберусь – шикарный материал получится. Поскорей бы, уж очень хочется попасть домой. Димка мне сейчас дозвониться не сможет и поднимет на уши весь город. Нет, сейчас не поднимет, ибо Димка далеко, а вот если я не выберусь достаточно быстро... Оу, тогда есть шансы, что меня для профилактики удушит дражайшая семья, а Димка им поможет. Мда...

Воскресенье.19.11,  раннее утро, судя по всему.
Лучше бы я тут оказалась одна! Вместе со мной, на другом краю тахты, сидит такая же наивная дурочка, как и я. Сидит и рыдает. Мы тут всего лишь каких-то 12 часов, и она ВСЕ ВРЕМЯ плачет!!! Откуда у человека столько сил? Я вот не могу так. Ну что плакать? Ну да, холодно, пусто, мерзко и неизвестно что нас ждет впереди. Еще есть хочется. Я бы даже сказала (прости меня, Марья Ивановна, милая моя русичка), хочется жрать! Один раз нам принесли поесть: бутылка воды, четыре сосиски (холодные) два куска хлеба. Жаль, я не сижу на диете, очень было бы кстати. В углу стоит ведро для справления, так сказать, нужды. Спасибо, что с крышкой, но все равно воняет. Ужас! Никто его выносить не будет, и опять же, надеюсь, что нас скоро выпустят. Потому что если не выпустят, есть шансы, что убивать я начну первой. Эта Лена меня доведет! Пойду, попробую её успокоить...
P.S. Димка, как же я скучаю! :( 

Воскресенье. 19.11. чуть позже.
Успокоила. Лена уснула, пристроив голову мне на колени. Еле выползла из-под нее. Не хотелось бы, чтобы вырубили свет. Пусть выключатель в нашей комнате, но пробки-то где-то в доме... Ох, надеюсь, нашим похитителям наплевать. Как же есть-то хочется... Ну ничего, главное  об этом не думать.

Воскресенье. Вечер.
Я собиралась записать все о своих приключениях. Начну пожалуй.
Поехать сюда  мне хотелось, но врать Димке и изворачиваться не хотелось совсем. Поэтому я даже не приставала к редактору, не нудила, не уговаривала никого, чтобы меня «отправили в командировку силком», и тут звонит Димка и предлагает поехать с ним на другой конец света. Что-то там с девушкой его брата, которую срочно надо отконвоировать из Москвы. Сказал, что де он один боится (в стиле Димки: о серьезном несерьезно). Я загорелась, но потом пришла в голову интересная мысль: пока мои будут поднимать кубки за здоровье тетки Элико и желать ей и ее мужу долгих лет, а Димка охранять таинственную Катю, я быстренько смотаюсь в командировку, сделаю репортаж и вернусь. По моему плану никто ничего не должен был узнать. Нет, я бы призналась... потом. Поэтому, недолго думая, я побежала выпрашивать эту командировку и (аллилуйя!) мне сказали: хоть двести раз – езжай, куда хочешь.
В Питер я прилетела в пятницу, а в субботу утром (неужели это было только вчера?) уже была на месте... Даже не знаю, стоит ли сейчас записывать свои ощущения. Странные они: вроде и не мне принадлежат, а кому-то другому, а с другой стороны настолько остры, что мне кажется, я и сейчас чувствую запахи, слышу звуки...
Ничего красивого нет ни в войне, ни в таких вот конфликтах, ничего. Грязь, вонь, страх, мерзость... Попав сюда, я впервые подумала, что мои мечты, планы и устремления  несостоятельны. Мечтать увидеть что-то красивое, по-настоящему красивое, в ЭТОМ? Ерунда! Нет в хаосе ничего красивого и благородного. Возможно, когда речь идет о защите своей Родины, тогда и лица у людей  другие. Но тут я видела не защитников своих семей, своей земли, я увидела быдло: полуоткрытые рты, разве слюна не капает, пустые глаза.
Им, этим борцам за правое дело, было наплевать ЗАЧЕМ они это делают, ими двигало одно – желание уничтожить, все равно что и кого. Я хотела написать  «животное желание», но это не так. Ни одно животное не будет убивать ради забавы, не будет получать удовольствия от этого. Только человек, венец творения, способен испытывать чуть ли не оргазм, убивая себе подобного. Господи, как это было жутко! Я оцепенела: мы стояли под прикрытием военных, пригнанных сюда. Они смотрели и на них, аборигенов, и на нас, журналистов, с одинаковым презрением и брезгливостью, и почему-то я их не осуждала. Многие мои коллеги выглядели чуть лучше тех, кто дрался на улицах. Радость, что насобирают материал и все, ни одной мысли о тех, кто оказался втянут в эти разборки помимо воли.
Военным был дан приказ: локализовать драки, но технику и оружие применять запрещалось. Политиков можно понять, то, что произошло, ну никак не укладывалось в привычные рамки и никто не знал, что делать. Поговаривали,  сильные мира сего боялись, что если армия начнет действовать в полную силу и это приведет к жертвам среди мирного населения, то пожар «народного возмущения» запылает по всей России. Поэтому военные смотрели, почти не вмешиваясь, как мужики лупасят друг друга. Периодически драки сами собой стихали, иссушивались, как лужи в жаркий день. Я даже не могу понять – как это? Только что два мужика дрались насмерть, а потом, словно устав, разошлись в разные стороны. Театр абсурда. И занятно, военных боялись обе стороны. Мне кажется... А, впрочем, мало ли что МНЕ кажется? Но военные меж тем не бездействовали, они планомерно занимали город, потихоньку,  улица за улицей. Я уверена, что сейчас уже все спокойно, все спокойно, а мы сидим тут, в каком-то полуразвалившемся доме, под охраной идиотов, и никто не знает, где мы...

Понедельник. Утро.
Странно. Мы не работаем, сидим тут и ничего не делаем. Я медленно пишу, вывожу каждую буковку, а вот поди ж ты, сморило меня прямо над «дневником». Фырр. НАД ТЕТРАДКОЙ! Еще чуть-чуть и напишу-таки: «Дорогой мой дневничок! Давно я с тобой не виделась!» Жесть! Лена сидит и скулит, иногда впадает в нирвану: обхватит себя руками и раскачивается из стороны в сторону... Господи, дай силы!

Продолжим...
Посмотрев на все это безобразие, я вернулась в гостиницу (удивительно, что она есть, правда малипусенькая и грязная, но...), которая находилась в «мирной» части города, которую патрулировали военные. Тут в основном были журналисты. Все оживленно делились информацией, выдвигали гипотезы, когда это кончится, и я была склонна согласиться с большинством, что кончится это вместе с выпивкой.
Витька Махров, когда-то работавший в нашей газете, предложил мне «сенсацию-ты-не-поверишь!». Я, конечно же, согласилась. (Дура! Это же Витька!!!) Уж больно мне хотелось сенсации. Махров поволок меня в обход, какими-то то огородами, через заборы, к реке. Мы вышли к костру, у которого сидели парни, самому старшему на вид было лет двадцать, одетые так же, как миллионы их сверстников по всей России: невзрачные куртки, джинсы, кроссовки, кто-то в шапке, кто-то без.
– Ну что, бухло принес? – спросил один. Махров кивнул и вытащил две бутылки.
Проворные руки быстро выхватили у Витьки «бухло», обе бутылки были открыты и распиты за считанные минуты.
– Ну, чего надо? И зачем ты эту телку притащил?
Телка, надо понимать, это я.
– Как чего? Информация, – Махров сел, подвинув одного из парнишек. Тот завалился в снег и стал блевать. Быррр. Я отошла в сторонку.
– Ну опять, – сказал все тот же, по всей видимости, главарь шпаны, – уберите вы этого засранца.
Да, в каждом предложении количество матерных слов едва ли не превышало количество печатных, но мне лень их вставлять. Правда (N.B. на полях - прим.автора.) когда буду делать репортаж, может и надо вставить огромное количество многоточий?
– Чего за информация? – устало спросил вожак стаи.
– Ты же сам говорил, что у тебя есть информация, кто на самом деле стоит за беспорядками...
– Капитал! – выдал до этого времени молчащий парень в шапке, натянутой почти на глаза. Я вздрогнула, настолько дико это прозвучало. – Капитал и только он! Развалили страну, падлыыыы, – вещал новоявленный революционер. – Продали Россию жидам.
– Постойте, вроде же виноваты кавказцы... говорят... – влезла я, Махров пихнул меня изо всех сил локтем в коленку.
– Ну и что? А жиды ее по частям продают черным!
Хорошо, что было темно, и никто не видел, что я тоже, гм, не совсем русская. Хотя я и на чистокровную грузинку мало похожа, но кто знает, что могли подумать эти люмпены.
– А чисто конкретнее? Нам бы материальчик, мы бы заплатили, – продолжал Махров.
«Ну что он за дурак? – думала я о Витьке, ежась от холода. – Ну с кем он связался? Сидит шпана, ведет бредовые разговоры. Сейчас налакаются до полусмерти и пойдут они лупить любого, кто под руку подвернется... Что они могут знать?»
– Хорошо... – сказал вожак. – Приходите сегодня сюда же, как стемнеет. Часам к десяти, может я вас и отведу.
Махров потер руки.
Мы вернулись в гостиницу. Идея принять душ воплощения в жизнь не получила: не было воды, никакой. Чай в буфете был отвратный. Я устала, мне хотелось домой и только упрямство удерживало меня на месте, хотя иногда просыпающийся разум нашептывал, что ничего интересного здесь не будет. Уже не будет. Все интересное произошло в самые первые дни и, как ни странно, сейчас я не жалею, что этого не видела. Новости в эфире и они же в реальной жизни выглядят по-разному.

Понедельник. День.
Я сидела в своем номере, пытаясь читать Джойса, за окном валил снег. Где-то кто-то кричал, где-то били стекла. Мародеры,  еще более мерзкие, чем те, кто устраивает бойню. Гаденькие людишки с бегающими глазками, которые умудряются, прикрываясь лозунгами и красивыми словами, не только остаться в стороне от событий, но еще и нагреть на них ручки. Мы видели одного такого, бегущего с детской коляской, в которую было набито без разбору все, что можно, вплоть до женских колготок в скользких целлофановых пакетах, которые то и дело вываливались из кучи тряпья и прочей фигни на снег. Тогда толстячок, толкавший эту коляску, воровато оглядывался, подбирал очередной целлофановый пакетик, кидал его обратно в коляску, и, облизав пухлые губы, спешил дальше. Мерзость!
Опять я отвлеклась!
Я не собиралась никуда идти, думала уехать в воскресенье, а в понедельник уволиться. Наверное, это стресс был: в тот момент мне казалось, что бесполезнее профессии журналиста нет ничего. В номере было холодно, я сидела так же, как сижу сейчас, поджав под себя ноги, сгорбившись. Только тогда я читала, а сейчас – пишу. В девять раздался стук в дверь. Махров, как конь перебирая ногами от нетерпения, спросил:
– Ну, ты идешь?
– Куда?
– Как куда? Я только из-за неразделенной, но все еще живой любви к тебе предлагаю такую сенсацию, а ты спрашиваешь – куда.
– Махров, окстись, какая сенсация? Чего эти малыши могут знать?
– Один из этих малышей, если тебе интересно, сынок одной из шишек города.
– О, ну это все меняет!
– Ты идешь? – Махров решил надуться.
– Иду, – я оделась, взяла телефон и фотоаппарат и вышла. Почему бы и не попробовать? «Ну в крайнем случае, – думала я, – просто зря прогуляюсь туда-обратно».