Раскрытая Книга

С небес на землю

Он не спешил домой, позволяя мыслям блуждать между прошлым, настоящим и будущим. Слова психолога — «Ты не виноват» — повторялись в голове, словно мантра, напоминая: нельзя беспокоиться о том, что не изменить.

После насыщенного дня он шёл по вечернему городу, изредка поднимая взгляд к небу. В ослепительном сиянии фонарей и витрин звёзды едва пробивались. В тот вечер он думал о войне света — о том, как яркие огни города затмевают древние светила, что были здесь задолго до него и останутся после. Вокруг люди шли, погружённые в свои дела, не замечая неба. С грустной улыбкой он прошептал:

— Битва проиграна.

С этими мыслями день закончился. Он погрузился в сон, полный надежды и новых возможностей. На следующее утро проснулся позже обычного, позволив себе отдохнуть и восстановиться. После прогулки по квартире отправился на улицу. В густонаселённом городе найти уединённое место непросто, но его наблюдательность помогла. Он выбирал не многолюдные аллеи парка, а тихие окраины, где почти не ступала нога.

Жители предпочитали речные набережные и центральные аллеи, оставляя в тени укромные уголки. Лиам же наслаждался тишиной и уединением — своим личным оазисом в городской суете.

После прогулки он возвращался домой и посвящал остаток дня рутинным делам: методично выполнял важные задачи, а к вечеру доделывал накопившееся. Пунктуальность и последовательность — черты, которые определяли его быт.

На следующий день, после работы, коллеги задержались в офисе, чтобы немного поболтать. Лиам присоединился, внимательно слушая. Когда разговоры стихли, Джейк, как обычно, спросил:

— А расскажешь что-нибудь о себе? Или опять «в другой раз»?

Лиам улыбнулся и смутился:

— В субботу ходил к психологу. Говорили о прошлом. И знаешь, она поверила мне сразу, без лишних слов.

Все одобрительно загудели: «Вау!», «Поздравляю!», «Ты молодец!»

— И что, это всё? — удивился Марк.

— Не всё сразу, — ответил он с робостью.

— Главное — начало положено, — подытожил Джейк. — Ладно, засиделись. Пора домой.

Прошла неделя.

В выходной снова сеанс. На этот раз волнение было меньше, но оно всё же сжимало грудь. У самого входа он услышал женский голос за дверью.

Он только протянул руку к ручке, как дверь распахнулась. На пороге стояла девушка.

— Я знаю! — выпалила она и, едва не сбив его с ног, исчезла, как ураган, не удостоив даже взглядом.

У двери в свой офис стояла Мэри. Она краем глаза заметила, как мимо прошла девушка, а парень проводил её взглядом с лёгким умилением.

— Лиам! Ты ко мне?

— Да, — обернулся он. — Здравствуйте.

— Привет! Проходи, садись. Дай мне пять минут.

— Конечно, — отозвался он, устраиваясь на диване и невольно изучая обстановку, цепляясь взглядом за каждую деталь.

Через несколько минут Мэри вернулась с двумя чашками чая. Одну подала ему — Лиам принял без колебаний. Сеанс начался.

— Как твои дела? — спросила она, раскрывая блокнот.

— Дела стабильно, — улыбнулся он.

— Стабильно? Это как?

— Ни хорошо, ни плохо. Так же, как вчера и позавчера.

— Я много думала о нашей прошлой встрече. Ты помнишь, на чём закончилась наша последняя встреча?

— Да, — ответил он, чувствуя, как поднимается лёгкая тревога.

— Продолжим? Что самое худшее произошло за год в тюрьме?

— Я тоже много думал о прошлом сеансе и о словах, сказанных и услышанных. Если честно, то страшных или ужасных моментов за год в тюрьме у меня не было. В начале я очень нервничал из-за резкой смены обстановки, но затем свыкся, и стало проще.

— А я уже ждала рассказ о трудностях, — облегчённо вздохнула Мэри. — То есть год прошёл без приключений?

— Нет, приключений было хоть отбавляй. Вы спросили про худший момент… честно, даже не знаю. Наверное, еда. Она была отвратительная, — он рассмеялся, будто сам удивлялся, что именно это всплыло в памяти.

— Еда? И насколько ужасной?

— Ужасно плохой. Часто еда была несъедобной, но выбора особого не было. В каше с мясом, например, мы видели только кашу. И ту — переваренную.

— Может, ещё что-то? — спросила она, наблюдая, как он напрягается.

— Я не совсем понимаю, что значит: «Что самое худшее произошло за год в тюрьме». У каждого своё представление о худшем, — сказал он, нервно перебирая пальцами. — Да, меня пару раз избивали до потери сознания. Но, знаете… это не самое страшное.

Он на мгновение замолчал.

— Хуже было встретить людей, которые радовались тому, что оказались здесь. Там. Они гордились своими преступлениями. Для меня самое страшное — понимать, что есть такие люди. И что их уже не изменить.

Он окинул взглядом, словно ища, куда спрятаться.

— Возможно, худшим было осознание, что я — часть статистики. Чтобы были победители, должны быть и проигравшие. И я был в их числе.

Она делала пометки, вслушиваясь в его интонацию. В голосе Лиама звучала уверенность, но между словами скользила тень другой, глубокой тревоги.

— Вопрос был: «Что самое худшее произошло с тобой за год?» — напомнил он. — Я сказал правду: не знаю.

— Я тебе верю.

— А если бы спросили: «Что самое худшее во всей этой истории?» — я бы ответил иначе.

— И что же? — насторожилась она.

— Я боюсь смерти, — сказал он тихо, без эмоций. — На допросе мне показывали фото убитой девушки. Потом повезли в морг. Я стоял перед её телом… так близко к смерти я никогда не был. Пусть и к чужой. Она была молодой, у неё могла быть целая жизнь…

— До этого момента ты не видел смерть? — спросила Мэри.

Он молча покачал головой.

— Думаю, ты не был к этому готов. Может быть, твой страх вызван осознанием того, что смерть может быть реальностью и для тебя. Когда мы видим смерть другого человека, мы непроизвольно сталкиваемся с идеей нашей собственной уязвимости и конечности. Раньше смерть казалась далёкой и абстрактной, но теперь она приобрела реальное лицо, что вызвало у тебя страх и тревогу.