Рассекая тьму

Пролог

Солнце, огромный раскаленный шар этого мира, медленно скатывалось за зубчатый горизонт, заливая небо потоками алой, багровой и золотой краски. Последние лучи озаряли заснеженный пик Небесной горы, превращая его в гигантский рубин, вонзенный в синеву небес. Воздух был кристально чист и холоден, обжигал легкие, но Аскольд стоял неподвижно на самом острие вершины, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к уходящему за край мира оранжево-красному диску. Здесь солнце казалось гигантским, а закаты обладали неземной, огненной красотой, непохожей на скромные сумерки его родного мира.

Аскольд был высоким, крепко сбитым мужчиной, чье лицо, с мягкими, почти юношескими чертами, обманчиво скрывало истинный возраст. Лишь глаза – глубокие, пронзительно-серые, смотревшие с невероятной усталостью и знанием – выдавали годы и тяжесть пройденного пути. Едва заметный, бледный шрам тянулся от мочки правого уха до линии подбородка, словно отметина давнего поединка. Длинные, льняные волосы были стянуты в практичный пучок на затылке. Тело облегал легкий, но прочный черный доспех, сработанный из неизвестного в этом мире сплава. От пронизывающего горного ветра шею и нижнюю часть лица защищал плотный платок цвета пепла и грозового неба. На запястье правой руки плотно сидел кожаный браслет, украшенный отлитой из темного металла медвежьей лапой. Этот оберег, последний дар матери перед ее уходом, он не снимал никогда. За его спиной, в простых, но крепких ножнах, покоился легендарный меч Суафарлами – трофей, добытый кровью и отвагой в недрах Ледяных гор. Поверх всего был накинут поношенный дорожный плащ серого цвета, скрепленный деревянными застежками. На месте, где ткань плаща сходилась у горла, начинался капюшон, и там же, словно страж, была прикреплена брошь в виде извивающегося дракона, чьи глаза, казалось, светились в последних лучах солнца.

Тишину нарушил легкий шорох крыльев. Черный ворон, верный спутник, бесшумно опустился на наплечник доспеха. Аскольд повернул голову, встретившись с умным птичьим взглядом. Неспешно, привычным движением он отвязал от цепкой лапки маленький сверток – записку, перетянутую грубой шерстяной ниткой и запечатанную каплей темно-красного сургуча. Печать была ему знакома. Пальцы легко сломали воск, развернули плотную бумагу. Глаза пробежали по лаконичным строчкам. Взгляд Аскольда на мгновение стал жестче, тяжелее. «Значит, уже началось…» – пронеслось в голове. Он сунул послание в карман плаща. «И все же… этот закат прекрасен». Губы тронула горько-грустная улыбка. «Наверное, так всегда бывает – стоя на краю конца, невольно думаешь о начале…»

*Так с чего же все началось? И как я, простой парень с Алтая, оказался здесь, на краю иного мира, наблюдая закат чужого солнца?*

Чтобы найти ответ, нужно вернуться к самым истокам, туда, где все только начиналось – в детство. Мои первые, смутные воспоминания связаны с небольшим приютом при храме. Языческом храме, где жрицы поклонялись Роду… или нет? Кажется, было что-то еще, какое-то иное имя, другой лик… Но это воспоминание неуловимо, как сон, который еще помнишь на рассвете, но с каждой минутой он ускользает, словно дым сквозь пальцы, как ни старайся его удержать. Порой мне кажется, что первое, что я помню по-настоящему ясно – это маленькая деревушка у подножия алтайской горы. Мать… ее лицо стерлось из памяти, остался лишь образ: тепло, запах хлеба и трав, ощущение защищенности. Мы жили просто: небогатый дом, огород, куры. А по вечерам… по вечерам я лежал у нее на коленях, а она рассказывала сказки. Не просто сказки – саги о могучих богах, повелевающих стихиями, о первозданном хаосе и порядке, который из него родился. И всегда – о главном боге, Роде, который вездесущ, в каждом камне, в каждом дуновении ветра, в каждом живом существе. «Мы живем при Роде», – говорила она. Помню, как однажды, охваченный внезапной волной нежности, я обнял ее и прошептал: «Люблю тебя, мама». Она лишь печально улыбнулась, прижала меня крепче и ответила: «И я люблю тебя, сынок. Люблю больше жизни. Но… пришло время прощаться». Я не понял тогда этих слов, испугался. А на следующий день ее не стало. Просто исчезла. Будто растворилась в горном воздухе. Больше я ее не видел.

Так я оказался в приюте при том самом храме Рода, что стоял на холме за деревней. Жрицы собирали сирот, кормили, поили, учили труду и служению в храме. Но душа моя не лежала ни к послушанию, ни к обрядам. Сколько себя помню – я беглец. Удирал при первой возможности от бесконечных молитв и уроков, за что частенько получал на орехи. С другими детьми тоже не сходился – их игры казались мне пустыми. Единственным моим убежищем был огромный дуб, росший неподалеку от храмовых стен. Его называли Родовым древом. Под его раскидистой сенью я мог часами лежать на траве, глядеть, как плывут по небу причудливые облака, слушать стрекотание кузнечиков и шелест листвы. Там было спокойно. Там я чувствовал… связь. С чем – не знал тогда.

Однажды, снова улизнув от бдительных жриц и ловя на спину их недовольные окрики, я направился к своему дубу. И замер. Под деревом, в моем любимом месте, лежала на спине девочка. Примерно моего возраста. Она тоже смотрела в небо, на облака. Девочку звали Алиса. Она только что переехала с отцом в соседнюю деревню, у самого подножия горы. Ее отец был военным, часто пропадал в командировках. Друзей, как и у меня, у нее не было. Так мы и нашли друг друга. Два одиночества под сенью старого дуба. Мы быстро сдружились. Читали вместе книжки со сказками – про отважных рыцарей, могущественных волшебников, ужасных чудовищ и далекие, полные чудес миры. Фантазировали, что и сами когда-нибудь отправимся в такое путешествие. Годы под дубом стали самыми светлыми в моей жизни на родине.

Мне было одиннадцать. Наверное, это и была та самая первая, чистая детская любовь. Однажды, под тем же дубом, глядя в ее бездонные карие глаза, я выдохнул: «Я тебя люблю, Алиса». И она, застенчиво улыбнувшись, ответила: «И я тебя, Аскольд». Ощущение было… крылатым. Я летел обратно в приют, сердце колотилось как бешеное, и весь вечер я только и ждал утра, чтобы снова увидеть ее, поговорить, просто быть рядом… Увидел. На следующее утро. Но не живой, сияющей улыбкой. Я увидел ее тело, тихо раскачивающееся на толстом дубовом суку, с грубой веревкой, впившейся в шею. Спасти было уже невозможно. Ужас. Ледяной, парализующий ужас сжал мне горло и сковал тело. Я понимал, что нужно бежать, звать на помощь, перерезать веревку, *что-то* делать! Но ноги не слушались, будто вросли в землю. Взгляд упал на раскрытую книгу со сказками, валявшуюся неподалеку. На странице красовалась яркая иллюстрация: принц на белом коне вырывал принцессу из лап дракона. А на полях книги, детским, но твердым почерком, было выведено: «А если принц не успеет? Что тогда?..» Эти слова врезались в память навсегда.