Расскажи мне, что случилось

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Уже смеркалось.
По тротуару, напротив площади, прохожие шли почти бегом. Автобусы катили с зажжёнными фарами. Уличные фонари один за другим тоже начинали вспыхивать.

Лейф чувствовал под собой холод деревянной скамьи, словно сидел на голом льду. Он заметил, что девушка (Пия, разумеется) так и не осознала его присутствия — ни самого факта, ни близости: настолько глубоко она была погружена в себя.

Он сидел неподвижно и молча, размышляя, что могло случиться с Пией, если она оказалась на этой площади, вцепившейся в этот жёсткий деревянный настил, съёжившейся, так что лица почти не было видно — его прятали поднятый воротник дублёнки и плечи, втянутые к телу.

— Привет, Пия, — произнёс Лейф, когда ему показалось, что момент подходящий.

Девушка вздрогнула.

Выпрямилась, высунула голову из‑под воротника своей искусственной дублёнки и посмотрела на него с испугом:

— Что ты тут делаешь? – вырвалось у Пии

Голос у неё был низкий, сдержанный, но звучал так, словно его присутствие было почти проклятием — за то, что он прервал её думы.

Лейф пожал плечами.

Он буквально дрожал от холода, но не собирался уходить, пока она сидит здесь. К тому же в этот раз, как ни беги, площадь, тротуар и остановка автобуса были достаточно далеко друг от друга, чтобы она не смогла так уж легко «испариться».

— Это судьба, Пия, — мягко, примирительно сказал он. — Иначе сама скажи: что, чёрт возьми, я забыл в таком глухом месте, так далеко от моего дома, да ещё в такой вечер, когда даже птицы с веток слетают? Именно поэтому мне кажется, что судьба хочет, чтобы я тебя находил. Ну не говори мне, что в таком городе, как Нью-Йорк, за три месяца мы встречаемся уже в четвёртый раз просто так, потому что ищем друг друга. Ничего подобного, — он уверенно покачал головой. — Я тебя не ищу. Другое дело, что думаю о тебе с тех пор, как увидел. Но не ищу, ей‑богу — это совсем не одно и то же, — и, поскольку она не шевелилась и не произносила ни слова, он добавил: — Я не охочусь за приключением. Честно говоря, ты меня слишком трогаешь, чтобы при одном твоём образе ассоциировать тебя с какой‑то моей интрижкой. В моей мужской жизни всего хватает, как в аптеке: у меня есть приключения, и я ими наслаждаюсь, но забываю уж очень легко. Однако тебя я помню не с вожделением и не с жаждой плотских удовольствий. Ты задеваешь гораздо глубже. Не знаю, в чём дело — в твоём взгляде, в неподвижности, в какой‑то загадке… Важно то, что я тебя помню. Словно само собой.

Пия молчала, глядя прямо перед собой. Она даже не моргала. Снова буквально втянула голову в плечи, и видно было только кончик носа, торчащий из поднятого воротника дублёнки.

Лейф смотрел на неё с любопытством, наполовину развеселённый, наполовину задумчивый и, больше всего, вопрошающий.

— Что ты здесь делаешь одна, в такое время и так далеко от центра?

Она ответила тоненьким голосом, словно он поднимался из глубины груди:

— А что я могу делать в центре такой столицы, как Нью-Йорк? Мне там нечего искать.

— Где ты живёшь?

— Какое значение это имеет?

— Значит, для тебя вообще мало что имеет значение.

— Немногие вещи его имеют.

— Даже дружба?

Она посмотрела на него, чуть приподняв до этого опущенные веки.

— Это ещё что за штука?

— Дружба?

— Ну да.

— Это самое великое, что есть на свете.

Она пожала плечами. Вынула руки из карманов дублёнки и слегка приподняла рукав, чтобы взглянуть на часы.

Лейф заметил, что и часы, и дублёнка были дешёвыми, плохого качества. Но вот её голубые глаза… Небеса! В них было подлинное, редкостное качество.

— Мне пора, — сказала она, вставая.

Лейф осмелился удержать её за локоть.

— Послушай, почему ты не хочешь иметь честного друга?

Она не посмотрела ему в лицо, а уставилась на перчатки, сжимающие её локоть. Лейф тут же отдёрнул руку, пробурчав:

— Чёрт побери… прости.

— Ничего.

Голос у неё был мягкий, словно беззащитный. Лейф, который в ту минуту воображал себя немного донкихотом, подумал, что голос у Пии — голос беззащитной, измученной, одинокой девушки, и вдруг ощутил в себе стремительный порыв — желание её защитить.

Он поднялся, и они какое-то время стояли, в упор глядя друг на друга.

— Честное слово, Пия, — сказал он, и голос его звучал искренне. — Я не ищу приключения. Я не виноват, что судьба, случай или ещё что‑нибудь сталкивают нас то и дело. Не отрицаю, я думал о тебе всё это время, и должен признать — признаю — такое со мной впервые. Но это не значит, что завтра или послезавтра я предложу тебе переспать со мной.

Пия ответила мягко, голос у неё стал менее жёстким, гораздо более человеческим:

— Думаю, ты говоришь правду. Но даже если и нет — всё равно. Мне не двенадцать лет, я, между прочим, уже двадцать три года по этой жизни хожу.

— Тебе столько? — удивился он. — А знаешь, я дал бы меньше.

— Мне нужно идти. Я сяду на автобус вон там, напротив.

— Позволь мне тебя проводить.

— Зачем? — в голосе слышалась усталость. — Спасибо, в любом случае.

И она пошла.

Но Лейф не отстал: поёжился в своей дублёнке, глубже сунул руки в перчатках в карманы и двинулся следом, на небольшой дистанции, поравнявшись с ней уже у пешеходного перехода, который вёл на другую сторону улицы, туда, где была остановка автобуса.

—В конце концов, — говорил Лейф чрезвычайно искренним голосом, — у тебя нет ни малейшей причины мне верить. Я для тебя незнакомец, хотя лишь в каком‑то смысле. Почитай газету — увидишь мою подпись. Я всегда пишу на политические темы и довольно резко прохожусь по системе правления. Я не склочник и не охотник за приключениями, но раз уж судьба свела меня с тобой, мне бы хотелось, чтобы мы узнали друг друга лучше.

—Я не сомневаюсь ни в твоей личности, — ответила она, высунув из‑под поднятого воротника дублёнки только рот и нос, — ни в твоей честности и добрых намерениях. Но у меня нет друзей, и я не хочу их иметь.